Эффект круассана

 – Т-там что-то к-кипит. Мать срывается и бежит на кухню, выталкивая меня на ходу из дверного проёма – растопыренной пятернёй в грудь. Я опять чувствую себя виноватым.

* * *

– Ты что, не можешь ничего рассказать? Я тебе чужой человек или как? – не унимается мать. – Лека! Я тут столько времени была сама – всё на меня свалилось. А тут ты ещё молчишь! – Детское прозвище отца мать употребляет крайне редко, только когда хочет его на что-то расколоть.

– Иди спать, – не поддаётся отец. – Всё кончено! Они скоро придут и отберут.

 – Да кто «они»? И что отберут? – не унимается мать. Отец всегда заботился о ней, как умел, хотя никогда не был подкаблучником. Сейчас он другой, и мне немного не по себе. Мать закрывается в спальне, издавая такие звуки, от чего моя угодливая память выстукивает в висках: «На-ша Та-ня гром-ко пла-чет, у-ро-ни-ла в реч-ку мя-чик…». Какой-такой мячик уронила мать?

Я усаживаюсь на балконе, держу во рту карандаш, представляя, что это сигарета, и глубоко вдыхаю. Воображаю себя лежащим на скамейке перед собственным дворцом в Вене.

Уж не знаю, откуда он у меня взялся, но чувство чертовски приятное. Мои фантазии прерываются шагами отца. Он не похож на моего щедрого покровителя, который совсем недавно возил меня в Вену. Тогда отец блистал остроумием. Глаза его горели в предвкушении удивительной новой жизни. Мы лазили по Альпам – я, как дурак, в остроносых щегольских туфлях, пиджаке и брюках со стрелками. Папа удивлялся моему стилю: сам он был в джинсах и короткой куртке с фирменной лейбой. Мне хотелось произвести впечатление на Австрию; вместо этого Австрия произвела впечатление на меня. Это была жизнь с картинки. У меня щекотало в носу при мысли, что я тут буду учиться под папиным патронатом – его уже пообещали взять на кафедру астрофизики из-за открытия, представленного им в этой поездке на конференции. Отец, глядя куда-то сквозь меня, перемещает внимание со стен на пол и подоконник, будто что-то ищет, притом потерянное явно не тут. Выходит стремительно, продолжая не замечать меня. Вот он приближается к входной двери и прислушивается. Потом закрывает её на второй замок, перепроверяет первый и скрывается на миг в комнате, откуда выталкивается кресло и устанавливается прямо под дверью. Я прячусь в туалете и продолжаю наблюдение. Отец босой, в одном носке, серой майке и трусах типа плавок – ноги худые и волосатые. Идёт на кухню, достаёт нож, топорик для разделывания мяса и скрывается в комнате. Какое-то время тихо.