Эндорфин

Хотя не стоит об этом говорить, мои синяки под глазами говорят сами за себя. После ужасающего удара лицо выродка сияло так, словно это был самый лучший день в его жизни. Капли крови, брызнувшие ему на лицо, стекали по его щекам и мягко падали на землю. Я испытывал непередаваемые ощущения и чувства, оставшиеся со мной на всю последующую жизнь. Одновременно я испытывал и страх, и скорбь, и горечь. Горечь потери самых родных мне людей. Я потерял смысл своей малой жизни. То, ради чего я жил, исчезло за несколько минут, казавшихся мне вечностью.

Однако в миг, когда взгляд мародёра достиг моих очей, мне вдруг стало плевать. Будто бы все мои эмоции были украдены, а последняя слеза, упавшая с моего подбородка, канула в Лету. Отныне моё состояние было сравнимо с озером после сильного урагана. Штиль. Больше – ничего. Я уже смирился со своей кончиной и закрыл глаза, тихо ожидая древнего как мир скелета с косой.

Дикий безумный смех. Звук замахивающейся трости. Тишина. Удар.

НАЧАЛО НАЧАЛА

Я очнулся от дикой боли в области лица, которую причинил мне стервятник, решивший поживиться плотью и кровью.

Ночные события казались мне дурным сном, который был послан мне гневными богами. К сожалению, это было далеко не так. Я попытался протереть своё лицо, но как только я прикоснулся к нему, его тут же пронзила острая, похожая на бритвенное лезвие, боль. Почувствовав её, я, наконец, осознал, что всё ещё жив. Однако я не был рад. Нужно быть жалким ничтожеством-нарциссом, чтобы радоваться хоть чему-то после произошедших событий. Присев наземь и осмотревшись, я узрел, что нахожусь в канаве недалеко от своего дома. Рядом не было ни тела матери, ни тела отца. Меня не радовало прелестное солнце, мирно стоявшее в зените и освещавшее всё вокруг: поле пшеницы, по которому несколько дней тому назад я бегал вместе с матерью; деревья, шумящие колышущейся на ветру листвой; мягкая ярко-зелёная трава, шепчущая мне песнь. Меня постигало лишь отчаяние. Встав на ноги и оглянувшись по сторонам, я увидел небольшой ручеёк, стекающий по камням и иссохшим ветвям. Подойдя ближе и, не без боли умывшись от крови и пота, я посмотрел на своё отражение. Столь ужасную картину не смог бы нарисовать даже бродячий пёс, взявший в свою пасть кисть. Моё лицо было раздроблено, будто бы от куска чёрствого хлеба откололи кусок. С левой стороны лица моего виднелась белая скуловая кость, вокруг которой красовались рваные раны и уже засохшая на солнце коричневая кровь.