Последний гвоздь

Учитывая, как они шумят и ведут себя, должна сказать – странно, что вы еще не вышли и не проинформировали их, что здесь не какой-нибудь палаточный лагерь на фестивале в Роскильде.

– Хорошо, я выйду и поговорю с ними.

– Отлично! Значит, возможно, скоро я смогу снова прислушаться к собственным мыслям. – Дуня закончила разговор и услышала, как соседняя компания стала менее шумной.

– Дело в том, что должны быть готовы все документы, – стал различим голос, который они все еще не могли идентифицировать.

 – Ты ведь просишь не о маленькой бумажке. – Вопрос заключался в том, много ли и, прежде всего, что конкретно они пропустили.

– Я бы предпочел, чтобы это было обнародовано как можно скорее.

– Да, я понял. Но тебе придется набраться терпения до полуночи завтра. Раньше никак не получится. Чтобы это не ударило по нам самим, нужно все сделать аккуратно.

– Само собой. Я только беспокоюсь, что… – И звук снова исчез.

Дуня вздохнула и повернулась к Цяну.

– Не смотри так на меня.

Что я блин должен сделать? – воскликнул Цян. – Это все аккумулятор…

Дуня закрыла ему рот рукой.

– … может стать значительно более серьезной проблемой, чем Клинге, – услышали они Слейзнера сквозь треск.

– Ким, мне все это уже поперек горла, и если хочешь знать мое мнение, ты одержим. Но дело твое. Завтра в полночь это будет обнародовано. Ни раньше, ни позже.

Голос снова пропал в помехах.

Потом исчезли и они.

Осталась только тишина.

10

Горе было необъятным.

Черной, всепоглощающей бездной, которая делала его таким хрупким, что он мог сломаться от легкого удара по больному месту. Но прежде всего оно было высохшим. Горе, лишенное тех эмоций, которых от него ожидали. Которые он должен был чувствовать.

Он предпринимал попытки их разблокировать, вспоминая все совместные приятные моменты с Теодором. Как когда он учился кататься на велосипеде и делал первые шаги в плавании. Или забирался к ним в кровать, когда ему снились кошмары с Дартом Вейдером.

Совместные игры и веселье. Все, что у них было до того, как стало плохо. Но ничего не помогало.

Даже тогда, когда он сидел в той датской скорой, положив руку на холодную грудь Теодора и глядя на его лицо, взявшее лучшие черты от него и Сони. Даже тогда он не чувствовал ничего, кроме желания разобраться в том, что на самом деле произошло в датской тюрьме.

Он прекрасно осознавал, что поступает неправильно.