Пепел на венце

Последний сбежал на восточный остров и окопался там, как муравьиный лев. Поддержка аборигенов при этом только увеличилась, поскольку на этом клочке суши их жило больше всего, а неиллюзорная опасность полного истребления определенно сплотила местных.

Самое интересное, что важнейшей своей задачей Осий считал помощь жителям Офитового Обломка. Они должны выстоять до прибытия имперских кораблей. До сих пор Эстерид пользуется большим авторитетом среди своего войска, но одна неудача за другой, неспособность наказать предателя и серьезные жертвы надломят и без того клонящееся к земле деревце под названием «Пустые мечты самонадеянного бунтовщика».

Конец близок.

– Что ж, – Осий поднял кружку с вином, когда посчитал, что на сегодня разговоров о прошлом и будущем достаточно. – Приступим к трапезе, господа!

Своевременное и верное решение. Урчание в желудке Лексо это подтверждало – я ведь знал, что от укачивания он не страдает.

Мне понравилось засыпать под звуки волн, чувствовать, как плавно корабль взмывает вверх и тут же падает, рассекая морскую гладь.

Так хорошо я не спал уже давно. Наверное, это едва уловимая память о младенчестве, о подвесной колыбели, которую раскачивает мать. Как бы то ни было, первые дни путешествия я просто-напросто отдыхал. И Лексо тоже.

С прочими наемниками мы, как того требовала конспирация, познакомились. Придумали себе простенькие биографии, вспоминали о любовных похождениях и забористо шутили, потягивая разбавленное вино. Рассказали, что выбили себе места на судне благодаря пострадавшему от имперского произвола аристократу, который остро нуждался в охране.

Почти все наши попутчики оказались матерыми бойцами. Кто-то разбойничал на большой дороге, кто-то сбежал из армии Гардариана Заступника, а один забавный приятель оказался ни кем иным, как пыточных дел мастером. Камил – так звали этого невысокого широкоплечего мясника с глазами навыкате и вечно потной лысиной. Слушать его истории – то еще удовольствие.

Вот и сейчас, по прошествии четырех дней, он все еще потчевал нас рассказами о тонкостях своей работы, которую очень любил.

Наверху потемнело небо, а здесь, в трюме, все располагало к тому, чтобы почесать языком. Иные дела ожидали где-то за непроглядным горизонтом, поэтому следовало поудобнее сесть на кучу всякого барахла, вытянуть ноги и, периодически зевая, слушать байки отъявленных головорезов. Теснота и шлепки крупных капель о мой плащ казались совершенно мелкими неудобствами.