Бабники

Макей – с известными чертами лица, всегда был центром внимания у прекрасных дам. А мне доставались все остальные – скромные и незаметные – их было заметно больше, – и я не тужил; тем более, что девушкам больше нравилась Хванчкара с оттенком карамели и миндаля – такое же сладкое и притягательное, как они сами. А мне больше по душе был Киндзмараули со своими нотами вишни и граната – такой же страстный и запоминающийся, как я сам.

По моему, Макею было все равно что пить – это не самое главное для него. Главное – это красивые и грудастые женщины, в обществе которых он заводился и преображался.

Иногда в одной рубашке, иногда в накинутой на голое тело простыне, он расхаживал по комнате и восхищался одной из своих пассий:

– Моя милая Аннушка, ты – мое солнышко, моя радость и вдохновение. Ты такая прекрасная и особенная, – я не могу перестать думать о тебе ни на минуту. Даже когда я занимаюсь своими делами днем или погружаюсь в сладкий сон ночью – ты всегда со мной в мыслях.

Ах, любовные слова! Какие же они сладостные и романтичные! Когда сердце полно чувств и эмоций, слова летят сами собой, как бабочки весной.

Пассаж Макея наводил трепет на присутствующих девиц – глаза их горели, а груди наполнялись любовным соком. Он продолжал:

– Твоя улыбка – это лучик света, который освещает каждый мой день. Твои глаза – это океан чистой любви, в котором я тону без остатка. Твоя нежность и забота заставляют меня чувствовать себя самым счастливым человеком на Земле.

Откуда в нем эта патетика – этот восторженный тон – мне было не понятно.

Но всё: внешний вид, интонация и его слова, – буквально сводили барышень с ума. Кто-то из них смотрел на эту сцену восторженно, кто-то со слезой, – а некоторые называли меня Андреем, когда выключался свет: ну, Андрей, так Андрей! За ночь я бывал Андреем 4 раза, а Никитой только раз. Приходило время доказывать свою любовь страстью, а страсти в 20 лет хватало на этаж ткацкого общежития.

Да, я застал то время, когда еще не пришла мода заниматься сексом при свете.

Во тьме скрипели железные пружинные кровати под стон и крики милых дам. Зависть других девиц проникала сквозь стены и чувствовалась кожей. Похоть густым туманом висела в коридорах ткацкого общежития и требовала воли. Включался свет и начинался второй акт ткацких утех. Макей продолжал:

– Любимая, позволь мне продолжать думать только о тебе, моя прекрасная Аннушка. Любовные слова не передадут всей глубины моих чувств к тебе, но они хотя бы попытаются.