Единственная

– Ты удивилась, что я не прибыл на похороны Джеймса.

Она вспомнила, что испытывала тогда. Скорее тревогу и беспокойство, чем удивление.

– Я знала, что ты приедешь, если сумеешь, особенно потому, что смерть Джеймса оставила твою мать и сестер в полном одиночестве. Мне было очень жаль твою мать. Всего за несколько лет она похоронила мужа и двух сыновей. Кто бы мог предвидеть подобный ужас?! И все же в тот раз она не ожидала тебя. И не удивилась, когда ты не приехал. Она беспокоилась. Очень беспокоилась, но все списали это на скорбь по сыну.

– Кроме тебя.

– Я слишком хорошо знаю твою мать, – вздохнула она и сухо добавила: – И тебя тоже.

– Согласен.

Он выпрямился, и она услышала, как изменился его голос.

– Если ты так хорошо меня знаешь, почему же не решаешься сказать мне, что успела выведать?

– Потому что я совсем не знаю тебя теперешнего.

– Ты знала меня всю свою жизнь.

– Нет. Только пока тебе не исполнилось двадцать. Теперь тебе тридцать три, и ты изменился.

Снова молчание.

Потом:

– Я всего лишь несчастный бедняга. Не смущай меня.

Бедняга? Черта с два!

Однако возобновление знакомства, совместное обсуждение ситуации помогло ей больше понять этого нового Чарлза. Какая ирония судьбы! Она намеренно старалась не думать о нем все последние тринадцать лет, но теперь судьба и обстоятельства принуждают ее к этому. Принуждают к тому, чтобы снова попытаться увидеть его в истинном свете.

Пенни тяжело вздохнула:

– Ладно… подумай об этом.

Сегодня я видела тебя с Милли и Джулией. Обаяние, улыбка, смех, шутки, гедонистическое высокомерие. Все как обычно, но чуть изменившееся. В двадцать лет ты был олицетворением бесшабашности, но и только. Однако теперь – это всего лишь маска, и за ней что-то кроется. Скорее всего тот человек, которого я не знаю.

Тишина.

Чарлз не стал поправлять ее: в глубине души он знал, что она права, хоть и не понимал сущности изменений в себе. Да и чем он мог ее разуверить?

– Думаю, – продолжала она, к его удивлению, – тот человек, который скрывается за маской, существовал всегда, или по крайней мере предпосылки к этому давно существовали.

И последние тринадцать лет то, чем ты занимался во время войны, сделало этого человека более сильным. Могучим. Истинный ты – это скала, которую годы закалили. Которой придали форму. Но твою поверхность сглаживают лишаи и мох, иначе говоря, светские манеры, воспитание и этикет.

– Интересная теория, – бросил он.