Кровавое приданое

Я никогда не испытывала страданий, от которых разум свивается змеиным кольцом и готовится при первой же возможности броситься на врага. Я буду годами носить эту гадюку внутри, иногда выпуская ее наружу, чтобы разорвать на куски нечестивцев. Но тогда я еще не успела по-дружиться со своим внутренним змеем. Он казался мне странным вторженцем, пугающей тварью, требующей, чтобы ее накормили.

Ты приник губами к моему уху, пока я смотрела вдаль – туда, где наслаждались трапезой налетчики. Я до сих пор не понимаю, как они пожирали свой ужин, сидя всего в нескольких футах от выпотрошенных женщин и детей.

Война – это точильный камень, который перемалывает все чувства, все человеческое.

– Они не услышат твоих шагов, – прошептал ты. – Я буду стоять чуть поодаль, прослежу, чтобы тебе не навредили и чтобы никто из них не сбежал.

Рот наполнился слюной, десны остро заныли. Желудок сжался от боли, будто я не ела две недели.

Мои опущенные вдоль тела трясущиеся руки сжались в крепкие кулаки.

Я почувствовала на коже твою улыбку, в твоем голосе прозвучало дикое удовольствие от охоты:

– Полей цветы своей матери их кровью.

Я кивнула, порывисто и горячо дыша.

– Да, мой господин.

Мой господин. Мой повелитель. Возлюбленный. Король. Мой дорогой. Мой защитник.

В те дни я давала тебе столько имен – моя чаша преданности была до краев полна титулами, достойными твоего положения. Я использовала и имя, которое дала тебе мать, но лишь в самые сокровенные моменты: когда утешала тебя в редкие минуты твоей слабости или клялась тебе как женщина, как жена.

Но я уже не жена, мой господин, да и не думаю, что ты хотя бы единожды разглядел во мне полноценную женщину. Я всегда была твоей ученицей. Подопытной. Дополнением – законным и миловидным.

Ты не позволил мне сохранить имя, а потому и я лишаю тебя твоего. В этом мире ты будешь тем, кем назову тебя я, и я называю тебя призраком, явившимся долгой ночью лихорадочным сном, от которого я наконец проснулась.

Я говорю, что ты – дым, напоминающий о потухшем пламени, тающий в агонии под ранним весенним солнцем лед, доска с написанными мелом долгами, которую стирают начисто.

Я говорю, что у тебя нет имени.

Жажда крови влечет за собой затмение разума, которое трудно описать словами. Начиная с первых брызг на языке и до последнего предсмертного рывка жертвы под ладонями, оно постоянно растет, сливается в высшей точке в лихорадочный высокий вопль.