Жарким кровавым летом

Оуни назначил встречу в водолечебнице «Фордайс» на Сентрал-авеню. Ради этого случая заведение временно закрыли для посетителей.

Все разделись, завернулись в простыни и теперь сидели под многоцветной витражной стеклянной крышей, разукрашенной цветочным орнаментом. Можно было подумать, что собравшиеся восседают среди цветов. Дело происходило днем, как и полагается, если речь идет о деловом совещании. Сквозь стеклянный потолок лился солнечный свет сине-лилового оттенка. Каждый искупался в воде, которую природа нагрела до ста сорока градусов по Фаренгейту, и почувствовал себя распаренным, как вываренный изюм.

Затем все прошли через игольчатый душ, промывший поры. Теперь они сидели в парной и походили бы на облаченных в тоги римских сенаторов, если бы не плавающие по помещению клубы пара. Снаружи патрулировали Грамли, исключая малейшую возможность того, что поблизости окажутся шпионы или случайные наблюдатели. В женскую половину водолечебницы направили нескольких девочек Грамли с целью удостовериться, что ни одна леди не сделала попытки спрятаться там.

Встреча проходила в деловой обстановке, и Оуни вовсе не выглядел космополитом, любезным хозяином, который с величайшим тактом принимал важных гостей из других мест и говорил со светским британским акцентом, усвоенным благодаря его актерским способностям, а не врожденной памяти. В своем святилище, где его власть была абсолютной а престиж – непререкаемым, Оуни разговаривал, как обитатель манхэттенского Ист-Сайда, где он жил с тринадцати до сорока трех лет.

– Ничего, – повторил он, разжевывая незажженную сигару, великолепную гавану. – Только время профукали!

– Ни даже самого поганого хвостика, – подтвердил Флем Грамли, сделавшийся старшим Грамли после того, как Папаша Грамли месяц назад забузил и ушел на покой, заявив, что устал и с него хватит. Флем, закаленный в бутлегерских войнах двадцатых годов, говорил на арканзасском диалекте, с сильнейшим сельским акцентом, и для того, чтобы начать понимать его, требовался не один год знакомства.

 – Мы прочесали весь город от сих до сих и обратно. Эти проклятые фраера смылись, как ветром сдуло. Чертова Богом проклятая штука, будь она проклята.

Оуни впился зубами в сигару так, что чуть не откусил от нее кусок.

– Только, – добавил Флем, чуть помолчав, – малость попозже братан Слайдел, тот, пацан Уилла Слайдела, а не Джада, не Боба, не…

– Да, да, – сказал Оуни, не желая выслушивать перечень тех, кто мог и кто не мог быть отцом Слайдела Грамли.