Тьма, – и больше ничего (сборник)

Наверное, стоило пожалеть мистера Лестера, когда он стоял передо мной с кривым воротничком, врезающимся в мягкую плоть под подбородком, с полосками, оставленными на его покрытом пылью, пухлом лице с капельками пота, с дрожащими губами и выпученными глазами.

– Как бы не так. Я вас предупредил: держитесь подальше от моей собственности. И я собираюсь отправить письмо вашей компании с таким же предупреждением и с уведомлением о вручении. Если появитесь здесь снова, это будет нарушением закона, и я вас изобью.

Считайте, что вы предупреждены, сэр.

Ларс Олсен, который вновь привез Лестера на своем грузовике «Красная крошка», сложил ладони лодочкой и приставил к ушам, чтобы лучше слышать.

Подойдя к бездверной кабине со стороны пассажирского сиденья, Лестер повернулся ко мне и вытянул руку с указующим перстом, словно адвокат в зале суда, желающий произвести впечатление на присяжных.

– Я думаю, вы ее убили! Рано или поздно тайное станет явным!

Генри, или Хэнк – теперь он предпочитал это имя, – вышел из амбара.

Он закидывал сено на сеновал, поэтому держал в руках вилы наперевес, совсем как винтовку.

– По-моему, вам лучше убраться отсюда до того, как вам пустят кровь. – Добрый и застенчивый мальчик, каким я знал Генри до лета 1922 года, никогда бы такого не сказал, а Хэнк сказал, и Лестер понял, что это не пустые слова. Он залез в кабину. Поскольку дверцу захлопнуть не мог, ограничился тем, что сложил руки на груди.

– Приезжай в любое время, Ларс. – Я посмотрел на Олсена. – Но этого не бери с собой, как бы много он ни предлагал тебе за перевозку своего толстого зада.

– Да, сэр, мистер Джеймс, – ответил Ларс, и они уехали.

Я повернулся к Генри:

– Ты бы ткнул его вилами?

– Да. Чтобы он заверещал. – А потом без тени улыбки он вернулся в амбар.

Но в то лето он, случалось, улыбался, и по понятной причине. Этой причиной была Шеннон Коттери. Он часто виделся с ней (и, как я выяснил осенью, она показывала ему больше, чем следовало).

Шеннон взяла за правило приходить к нам по вторникам и четвергам, во второй половине дня, в длинном платье и шляпке, и приносила корзинку, наполненную чем-то вкусным. По ее словам, она знала, «что готовят мужчины», словно прожила на свете тридцать, а не пятнадцать лет, и намеревалась проследить, чтобы хотя бы два раза в неделю мы могли сытно поужинать.