Тьма, – и больше ничего (сборник)

Я пожал тебе руку, так?

Самодовольство, прозвучавшее в его голосе, едва не заставило меня сказать: Если речь не об изнасиловании, думаю, нужны двое, чтобы станцевать танго. Но ограничился лишь простым «да, пожал» – и замолчал.

– Что ж, и теперь вопрос в том, что ты собираешься с этим делать. Ты и этот парень, который сидел за моим столом и ел еду, приготовленную для него моей женой.

Какой-то дьявол – существо, которое вселяется в тебя, как я это понимаю, когда уходит Коварный Человек, – заставил меня сказать:

– Генри хочет жениться на ней и дать ребенку свою фамилию.

– Это настолько нелепо, что я даже не хочу этого слышать. Я не говорю, что у Генри нет горшка, чтобы поссать в него, и окна, через которое выплеснуть мочу, я знаю, что у тебя все в порядке, Уилф, ты хорошо управляешься с хозяйством, но это все, что я могу сказать. Эти годы были тучными, и ты по-прежнему на шаг впереди банка. Но что будет, если годы вновь станут тощими? А это наверняка произойдет. Будь у тебя наличные за ту сотню акров, ситуация бы изменилась… наличные помогают пережить трудные времена, все это знают… но Арлетт ушла, и акры эти будут сидеть, как мучающаяся запором старая дева в сортире.

На мгновение я попытался представить себе, что было бы, уступи я Арлетт с этой гребаной землей, как уступал во многом другом. Я бы жил в вони, вот что из этого вышло бы. Мне пришлось бы отрывать родник для коров, потому что коровы не смогли бы пить из реки, в которую спускают кровь и внутренности свиней.

Это правда. Но я бы жил, а не существовал, Арлетт жила бы со мной, и Генри не превратился бы в мрачного, насупленного, своенравного подростка. Мальчика, навлекшего беду на девочку, с которой дружил с раннего детства.

– А что ты собираешься делать? – спросил я. – Сомневаюсь, что ты приехал сюда, не продумав плана действий.

Харлан, казалось, не слышал меня. Он смотрел поверх полей на силуэт своей новой силосной башни, видневшейся на горизонте.

На его серьезном лице читалась печаль, но я пережил слишком многое, так что выражение его лица меня не тронуло. 1922-й стал худшим годом в моей жизни – я превратился в человека, которого больше не знал, и Харлан Коттери был для меня очередной выбоиной на тяжелой горной дороге.

– Она умная, – вновь заговорил Харлан. – Миссис Макреди из школы говорит, что Шен – лучшая ученица, которая у нее когда-либо была, а она проработала учителем почти сорок лет.