Голодные игры. И вспыхнет пламя. Сойка-пересмешница (сборник)

Вдруг меня берут сомнения: правильно ли я себя вела?

– Когда он сказал, что влюблен в меня, все, наверное, подумали, что я тоже его люблю? – спрашиваю я.

– Я подумала, – говорит Порция. – Ты так отворачивалась от камер, краснела…

Остальные дружно поддакивают.

– Ты прелесть, солнышко. Спонсоры будут занимать очередь в другом конце квартала, – говорит Хеймитч.

Борясь со стыдом, я заставляю себя заговорить с Питом:

– Прости, что я тебя толкнула.

– Пустяки, – отмахивается он.

 – Хотя, строго говоря, это против правил.

– Как твои руки?

– Ничего, заживут.

В наступившей тишине мы наконец обращаем внимание на соблазнительные запахи, доносящиеся из столовой.

– Пойдемте обедать, – предлагает Хеймитч.

Мы все идем за ним следом и усаживаемся за стол. Тут оказывается, что у Пита еще идет кровь, и Порция уводит его, чтобы перевязать. Они возвращаются, когда мы заканчиваем суп из розовых лепестков со сливками. Руки Пита обмотаны бинтами, и виновата в этом я.

А завтра арена. Пит сделал для меня доброе дело, а я его за это покалечила. Неужели я вечно буду перед ним в долгу?

После обеда мы смотрим в гостиной повтор интервью. Я кажусь себе ветреной и пустой со всем этим верчением и хихиканьем, хотя остальные уверяют, что я обаятельна. Вот Пит действительно обаятелен. А уж своей влюбленностью так и вовсе сразил всех наповал. Снова показывают меня: пунцовую от смущения, прекрасную, благодаря мастерству Цинны, обольстительную стараниями Пита, несчастную из-за козней судьбы и, по общему мнению, совершенно незабываемую.

Когда отыграл гимн и экран погас, в комнате зависает молчание. Завтра на рассвете нас разбудят и станут готовить к арене. По-настоящему Игры начнутся только в десять: в Капитолии встают поздно. Нам с Питом залеживаться нельзя: никто не знает, где в этом году будет находиться арена.

Хеймитч и Эффи с нами не поедут. Отсюда они направятся в Штаб Игр, где будут, надеюсь, не покладая рук трудиться, подписывая контракты со спонсорами и разрабатывая планы доставки нам того, что те жертвуют.

Цинна и Порция поедут с нами до самой арены, но слова прощания мы скажем все же здесь.

Эффи берет нас за руки и – со слезами на глазах! – желает нам удачи и благодарит за то, что мы были такими славными трибутами – лучшими из всех, с какими ей доводилось иметь дело.