Когда зацветет папоротник

 – А вы все не можете забыть, как вас пытались завербовать в сексоты!

– Меняется время, но не люди! – возразил Сергей Иванович, все еще держа трубку в руках. – Если полвека назад подлость была самым распространенным приемом работы милиции, то и сейчас она из нее не исключена, я в этом уверен.

– А я не уверена, – воскликнула я. – Я знакома с некоторыми из тех, кого вы так безапелляционно называете подлецами. Но клянусь, не могла бы о них сказать то, что сейчас сказали вы!

– «Не клянись, ибо отречешься!» – так, кажется, сказано? – спросил Кряжимский.

– Не знаю! – отрезала я. – Положите, пожалуйста, трубку. И пусть Рома подробно расскажет нам об этой злосчастной копии.

– Положу, но только после того, как Рома даст обещание не рассказывать о ней капитану милиции, – заявил вдруг Сергей Иванович.

– Почему? – искренне удивилась я. – Неужели вы считаете…

– Что я считаю, я скажу, как только Рома пообещает мне то, о чем я его просил, – поставил ультиматум Кряжимский.

Я человек довольно-таки нетерпимый и сама о себе это знаю.

Но это знание помогает мне иногда проявлять терпение. Можно было, конечно, заставить сейчас Кряжимского не только трубку положить, но и номер Барулина набрать.

Но я не люблю давить на людей. Мне нравится, когда люди проявляют самостоятельность и свою личную волю. Особенно люди, к которым я отношусь хорошо. Такие, как, например, Сергей Иванович Кряжимский.

– Рома! – сказала я. – Пообещай ему, наконец!

– Да ладно, – сказал Ромка в недоумении, – могу и не говорить…

– Отлично! – сказал Кряжимский и положил трубку на рычаг телефона.

Телефон тут же зазвонил. Я решила ответить сама.

– У вас телефон неисправен! – заявил мне недовольным голосом капитан Барулин. – Я не закончил разговор с вашим внештатным парнем.

– Он мне сказал, о чем вы его спрашивали, – подхватила я. – Но, насколько он смог вспомнить, ничего больше в портфеле Фомина не было.

– Но он сказал – «копия», – уточнил капитан. – Копия чего?

– Ах это! – улыбнулась я. – Речь идет о копии аттестата за второй курс.

Фомин просил принести ее вместе с этюдами.

– Зачем? – спросил капитан.

– А он не объяснил зачем, – пожала я плечами. – Наверное, учебой Роминой интересовался. Он же был его наставником в некотором роде… Разве Рома вам этого не говорил? У них с Фоминым были очень хорошие дружеские отношения. Они уважали друг друга. Согласитесь, сегодня это встречается не часто. Фомин видел в Роме равного себе художника, ни больше ни меньше.