Ночь кровавой луны

Игорь был этим ветром, ибо мой сын умел оставаться свободным в любых условиях! И этому же пытался научить всех – Машу и детей.

– Почему вы говорите о нем в прошедшем времени? – спросила я.

– Потому что человек, опустившийся до убийства, для меня перестает существовать, – сурово ответил он. – Я предпочитаю думать теперь о своем сыне, как об умершем…

* * *

Его приговор был вынесен – я понимала, что мои попытки заставить его усомниться в вине собственного сына обречены на провал, и все-таки его суровость вызвала во мне протест.

Все уже было решено за Игоря.

А я не хотела с этим смириться. Человек, возлюбивший свободу, был таким же, как и я. Я не могу вам объяснить, как я определяла своих «братьев по разуму». Но там, в глубине глаз этих людей, жила готовность даже на Голгофе крикнуть вместо ожидаемого «Пощады!» – «Свобода!». Это внутреннее чувство, не имеющее ничего общего с анархией, которую наше «большинство» путает с истинной свободой, им недоступно. Это не укладывается в их голове.

Игорь сейчас предпочел смерть. А я не могла с этим смириться. И вот он вам, ответ: «Почему Саша Данич не могла представить себе Игоря в роли убийцы». Свободный человек никогда не станет убивать. Он предпочтет погибнуть, это да. Но убийство – это из «другой оперы».

Я сейчас готова была взорваться, глядя в эти спокойные, улыбчивые глаза, так похожие на глаза Игоря. Я очень хотела крикнуть, что же Игорю делать, если ему не верите даже вы?! Как ему жить с этим?!

Но я сдержала себя.

Да и он вдруг прижал палец к губам.

– Давайте не будем больше говорить об этом.

Во дворе скрипнула калитка. Раздались шаги. Дверь открылась.

На пороге стояла высокая темноволосая женщина, с такими же больными глазами, как у Игоря. За руку она держала маленького мальчика, а рядом с ней стояла девочка-подросток – высокая, худенькая, с серьезным взглядом больших серых глаз.

– Знакомьтесь, это Александра Сергеевна, – представил меня Воронцов.

– Очень приятно, – произнесла женщина. – Я Полина Аркадьевна. А это мои внуки. Саша и Павлик.

Я смотрела на мою тезку. В ее глазах, между прочим, плескалось такое же море свободы. Жажда свободы. Готовность умереть за свободу.

Она была такой же, как мы, а может быть, еще сильнее, чем мы с ее отцом.

И в первый раз за этот долгий день я испытала чувство, близкое к радости.