Ночь кровавой луны

 – Совсем другого человека! Андрюша, позвони этой Людмиле. Она мне очень нужна! Договорись с ней о встрече – и все. Больше от тебя ничего не потребуется! Я все беру на себя.

– Нет, – строго сказал Ларчик. – Сначала скажи, кто так ранил твое жалостливое сердце, что ты растаяла, как сосулька на весеннем солнце, и готова сразиться с этим драконообразным Ванцовым? Признавайся!

Я не спешила с признаниями. Опыт всей моей жизни показывал, что признания не всегда полезны. Иногда куда правильнее затаить истинные чувства.

– Ну-с? – грозно сдвинул он брови. – Колись. Все равно придется. Кто разбудил в твоем сердце чувство пламенной справедливости, доселе мирно дремавшее?

– Воронцов, – тихо сказала я. – Игорь Воронцов.

* * *

Он очень долго смотрел на меня, жалостливо так, как на смертельно больного человека. Потом открыл было рот, но ничего не сказал, только махнул рукой.

– Что, ты тоже считаешь, что Воронцов убил Тумановскую, да? – спросила я.

– Улики есть улики, – пробормотал он. – Против лома нет приема.

Если человек сидит на полу перед трупом своей жены и сжимает в руках топор, которым только что раскроил ей череп, и при этом никто из него не может вытянуть ни слова, что ты еще будешь думать?

– От противного, – ответила я.

– То есть?

– То есть я подумаю, что, например, он пришел и застал эту ужасную картину. Топор лежал рядом. Дальше потрясение. Шок. Он не хочет говорить. Есть еще чувство подсознательной вины, – предположим, он считает, что, если бы он находился дома, его жена была бы жива.

Поэтому он взял это преступление на себя. Мало ли, почему человек молчит?

– Он не производит впечатление человека, который находится в шоковом состоянии.

– Ты что, Лариков, новый Эрих Фромм? Как ты можешь определить психическое состояние человека?

– А его не я определял. Это заключение судебного психиатра. У Воронцова все в порядке с психикой.

– Просто он молчит, – кивнула я.

– Не надо иронизировать!

– Я не иронизирую. Мне непонятна позиция этого судебного психиатра.

Человек только что пережил состояние аффекта…

– Не было никакого аффекта!

– Тогда мы имеем дело с гнусным чудовищем, хладнокровно убившим собственную и – что немаловажно! – любимую жену и не испытавшим при этом никаких потрясений и изменений в психике? Прости, мне Воронцов совсем не показался чудовищем. А глаза у него больные. Хотя я не психиатр. Может, я чего не понимаю, но у меня создалось впечатление, что он просто больше не хочет жить.