Секс, ложь и фото (сборник)

– А это что? – Я указала на фото, где роскошной черной короной посреди розовых крыш неведомого городка, с дальней перспективой синей горы возвышался поразивший мое воображение собор.

– Собор Вольвик в Оверни, – на секунду замер и улыбнулся Александр.

– Ты сам фотографировал?

– Я не раз бывал во Франции.

– В Париже? – наивно спросила я.

– Париж – это далеко не вся Франция, – добродушно усмехнулся он и прошел в столовую.

Оттуда Шилкин принес стул диковиннее того, на котором я сидела.

Мне вначале даже стало как-то не по себе. Он навеял мне воспоминания об эпохе инквизиции. А может, это отдаленная пародия на электрический стул? Две ассоциации слились в кольцо гнетуще-странного впечатления. На стыке этих смыслов и зависло мое вибрирующее, как электрический провод, воображение. Каркас чудовища щерился выступающими рейками квадратного сечения. Плоская спинка и сиденье не располагали к вальяжной позе.

– Тебе не страшно на нем сидеть? – вымученно улыбнулась я.

– Страшно? – приподнял брови Александр, – скорее не очень удобно.

– Зачем же ты приобрел этот стул? – с недоумением посмотрела я на него.

– Это мой любимый стул, – невозмутимо отозвался Александр, – для творцов нет ничего важнее и ценнее эстетики, – гордо изрек он, но тут же рассмеялся нарочитой серьезности собственного тона.

– Любимый? – Я заерзала на жестком деревянном сиденье.

– Неудобство – мой жизненный и эстетический принцип, – Александр грел в руке рюмку, – в наш век, век приспособленчества и погони за моральным и материальным комфортом, я выбираю диаметрально противоположное тому, что занимает спекшиеся мозги посредственностей.

И потом, представь себе, как сидят перед камином: развалясь, едва внимая собеседнику, нехотя посасывая коктейль. Такие стулья, – он указал глазами на свой и мой, – не дадут расслабиться, они призывают к дисциплине и вниманию.

«Довольно слабая концепция при всей ее оригинальности», – мысленно прокомментировала я тираду Александра.

Эклектика, которая показалась мне основополагающим принципом оформления причудливого интерьера, умело организованный хаос эпох и жанров наконец обрели в моем сознании верное толкование. И Египет, и готика, и медвежья шкура – все это было вариациями на тему ледяного порядка, застывшей строгости, выверенности поз и пропорций, благородной сдержанности, касалась ли она эмоций или творческой фантазии строителей соборов.