Царская внучка

Более того, не дала Артемию Петровичу времени и возможности делать реверансы и произносить всякие галантные глупости. Ничего, этот быстро разберется в ситуации.

Так и оказалось: одолев первое шоковое впечатление, Волынский заговорил. Правда, не вполне по делу.

– Я, государыня-царевна, высоких постов в государстве не занимаю, поелику все они уже давно немцам отданы…

– Стоп! – хлопнула я ладонью по столу. – Про немцев своим собутыльникам будешь рассказывать. А я доподлинно знаю, что никто тебе давно уже никаких препятствий не чинит и готов к речам дельным прислушаться.

Почто затаился в своих хоромах и только тайные разговоры ведешь?

– Да вот Бог свидетель, государыня-царевна, болтали разве что спьяну о всякой всячине… Оговорили тебе меня.

– Обязательно! – хмыкнула я. – Ежели что не так, тут же «оговорили». Злые люди бедной киске не дают украсть сосиски…

Я вовремя осеклась поскольку сообразила, что ирония человека двадцать первого века тут вряд ли будет иметь успех. Особенно в устах молодой девицы.

– Да не крал я ничего николи! – подтвердил мои мысли Волынский.

– Добавь: последние пять лет, и я тебе поверю, – устало вздохнула я. – Перестань меня жалобить, говори дело. Иначе к другим обращусь, а тебя из окружения государыни-императрицы отрину. Что ты там молотил про хлебопашцев и беглых холопов?

– Оговор то! – взвился было Волынский, но мне эта комедия уже прискучила.

– Вот что, Петрович. Мысли ты высказывал дельные и мне они по душе пришлись. Не вертись сейчас, аки карась на сковороде, зла я тебе не желаю, а хочу с твоей помощью державу нашу укрепить.

Но если знаешь кого умнее и дельнее, чем ты, так подскажи, сделай милость. А сам ступай обратно на свои диваны персицкие.

– Я уже высказывал дельное, – угрюмо сказал Волынский. – А меня от особы императрицы отринули, как кота худого…

– То дело прошлое, – успокоила я его. – Выскажи еще раз мне, я послушаю. Только турусы на колесах не разводи, мне интересно про землепашцев.

– Так ведь, государыня-царевна, земля наша на мужике держится, мужиком кормится.

А с этого самого мужика каждый норовит три шкуры содрать, да еще выпороть за то, что четвертой не имеет.

– Допустим, – кивнула я. – Ты вот со своих полутора тысяч душ еле-еле четыреста рублев в год сдираешь. Сам холопов своих за недоимки не порешь?

– Так как же не пороть, коли…

– Понятно. Ну, а ежели, допустим, установить такой порядок: каждый крестьянский двор должен в год в казну гривенник внести.