Клубника со сливками

Если бы только знала Мариванна Погорельцева, что сейчас происходит с ее сослуживцами, то округлила бы свои голубенькие глазки и прошептала бы: «Не может быть!» Римма и сама сказала бы то же самое, если бы… Но это случилось… Они с Егоровым вдвоем находились в салоне машины, и их неудержимо тянуло друг к другу. Она чувствовала, как вокруг них сгущается облако взаимной приязни и интереса.

Римма не хотела выходить из машины. Она отговаривалась тем, что, дескать, не стоит тревожить больную женщину. На самом деле ее пугала необходимость созерцания немощной старости.

Ей еще никогда в жизни не приходилось видеть прикованных к постели стариков и, честно говоря, не хотелось. В квартире наверняка темно, душно и дурно пахнет разложением и приближающейся смертью.

– Вы должны знать обо мне все, – опять сказал Егоров, и Римма безропотно поднялась с сиденья, и они вошли в подъезд.

Да, он прав. Она должна знать о нем все. Она хочет знать о нем все. Если надо, то она, пожалуй, станет менять его матери памперсы… Подумав об этом, Римма испугалась собственных мыслей и остановилась.

Неужели то, что с ней сейчас происходит, так серьезно?

– Что? – обернулся к ней Егоров.

Римма с удивлением смотрела на собственного начальника. Неужели это и есть ОН?!! Тот, которого она…

– Не бойтесь, Римма, – сказал Егоров и взял ее за руку.

Лучше бы он этого не делал! Ей показалось, что все, о чем она сейчас думает, станет ему известно. Перельется из нее в него через сплетенные пальцы. И оно перелилось.

Егоров притянул ее к себе так близко, что его дыхание сдуло с ее щеки выбившуюся из-под берета прядку.

– Я утром еще не знал, что в… – он бросил быстрый взгляд на часы, – …17.42 захочу вас поцеловать…

Она не успела ничего ответить, потому что почувствовала на своих губах его губы. Усы действительно были жесткими и слегка кололись. Но их колкость ничего не добавила в ее абсолютное смятение. Она не смогла ответить Егорову не потому, что не хотела, а потому что у нее не хватило на это сил.

Последний раз Римма была в таком состоянии, когда на государственном экзамене в институте ее обвинили в том, что она списывает. Она тогда вся превратилась в живое воплощение конца. Ей и сейчас казалось, что все кончено. Что кончено? Старая жизнь, которая была до этого поцелуя? Или ее жизнь вообще, потому что ничего больше не сможет так поразить Римму, как этот неожиданный поцелуй…

– Вам неприятно? – спросил он.

– Я… я не знаю… – прошептала она.