Мерцание зеркал старинных. Подчинившись воле провидения

– А мне, Аня, совсем не было страшно. Я одного только боялась, что в этот момент он лишится разума. Ради чего тогда я проделала такой путь? Ради глупого мужика, который себе башку об печку разобьет?

– Во-во, барышня. Печка и токмо печка смогла его остановить. Когда кровяка с него полилась, только тогда он и сподобился понять, что вокруг происходит.

Я ухватилась за ее слова:

– Ну смог же он, смог же, Аня! Как ты не понимаешь: таким образом из него отчаяние выходило, которое он в себе держал, пока меня не было.

Он боялся, что больше никогда меня не увидит. А когда осознал, что я снова с ним, сердце его наполнилось любовью, нежностью и теплотой.

Анна посмотрела на меня с недоверием и, помолчав немного, заговорщически зашептала:

– Барышня, вы думаете, я ничего не вижу? Чует мое сердце, вот вам крест, – и Аня осенила себя крестным знамением, – не верите вы ему до конца, что-то вас отталкивает. Так вы мне тока скажите, в чём сомнения ваши, и я с радостью вас поддержу, чтоб вы еще больше в этом утвердились.

И мы прямехонько спозараночку домой поедем.

Я усмехнулась ходу ее мыслей: всё-таки Аня хорошо меня чувствовала. Ответила я ей очень спокойно, чтобы у нее больше не было желания переубеждать меня:

– Нет, Анюта, завтра мы точно домой не поедем! Еще неизвестно, что нас там ждет. Ты как себе это представляешь? Вот мы, здравствуйте, явились – не запылились. Ты что думаешь, нас там по головке погладят за то, что мы вытворили? Может, нам как раз лучше тут схорониться и дальше в этом доме жить.

Мне-то очень даже понятно, что мне папенька приготовил на пару с графом.

– Высекут! Плетей, как пить дать, отвесят, – задумчиво и как-то очень спокойно ответила Анька, покачивая головой. – Эх, вынести бы. У-у-у! Барышня! Всё из-за вас! – погрозила она мне кулаком.

– Анечка, полно сердиться. Что сделано, то сделано, чего теперь? – обняла я Анюту и предложила как можно миролюбивее:

– Давай мы лучше про его мать поговорим. Слышала бы ты, что она мне сказала, когда я из комнаты выходила.

– А то я, можно подумать, глухая. Прокляла вас эта чертова старуха. Давайте Федору обжалуемся, какие она вам слова сказывала.

Я лукаво улыбнулась.

– Нет, Анна, это будет глупостью с моей стороны: тут надо действовать по-другому, надо быть умнее и хитрее, если хочешь. Нельзя делать, как ты советуешь. Вот подумай сама: даже когда она кидалась на меня, поносила… при всей своей любви ко мне Федор ни разу не оскорбил мать, не сказал ей ни одного дурного слова.