История одного рубина

С утра до вечера он снует в коляске между машин в пробках, протирает фары и стекла, получает копеечку. Пусть не много. Так бомжу много и не надо. Главное у него есть свобода. И нет рядом глаз, наполненных болью и сожалением, таких родных и ранящих. Он машинально коснулся кольца на пальце, отдернул руку, крутанул колеса. Обиженно скрипнув, коляска тронулась в новый день.

Когда он выбрался во двор уже совсем рассвело. От синевы не осталось и намёка, все затянуло серым. Щелкали двери металлом запоров, урчали замерзшие машины, пронзительно вскрикивали вороны и мамаши, волокущие детей в сады-школы.

Влажная мертвая серость приглушала эти звуки, сколько могла. Скрадывала контуры. Заполняла все холодным безразличием. Все как обычно. И все же что-то не так. Механические движения, вжатые в плечи головы, скупые движения, застывшие лица. А где дети? Нет, не эти замотанные безвольные куклы, которых распихивают по коробкам учреждений мамаши, а дети. Живые, орущие, падающие в снег, вскакивающие и снова бегущие куда-то.

– Что-то сломалось в этом мире, – пробормотал он.

 – Что-то не то случилось. Это… да это хрень какая-то!

Его услышали только вороны. Взметнулись, захлопали крыльями, захохотали в голос. Владимир покатился по Мичуринскому. Вечная пробка ждёт. Светофор загорается и машины снизу вливаются в эстакаду, спешат проскочить. Меняется свет и они вязнут, застревают. Фыркают. Пробираются медленно, чтобы после рвануть. Куда? Зачем? На следующий же день в то же время они вновь оказываются там.

– Слышь, Десантура, не торопишься нынче.

Барином катишься, – седой мужичок, выскочил навстречу, скалясь беззубым ртом. – Курить будешь?

– Давай, коли не шутишь, – Владимир пожал костлявую в темных пятнах ладонь.

– Как чо?

– Да как всегда. А чо прогноз на перемены был?

– Ах-ха-ха, остряк ты, Десантура. Перемен, – щуплый Хлыщ затянулся и передал чинарик. – мы здеся такого не слыхали. Закрытая зона. Черная дыра. Прое…проехали мимо наши перемены. Побег я. Вона красотка в мерсе мне подмигивает. Негоже даму мурыжить.

Володя глянул вслед товарищу. Вчера бегал, шурша потрепанным плащом, сегодня. Завтра также будет бегать. А жизнь обогнала уже, умчалась куда-то за горизонт. Тут все стоит. И не понять зима или осень, утро или вечер. Спуталось все мотком грязной шерсти, не размотать.Стучат по панели пальцы. Жмурятся глаза. Дым вырывается из выхлопных труб. А он скользит в этом нелепом нагромождении бетона и металла на своей скрипучей коляске, как паук. Они рвутся.