Лики памяти

Обуревает, несется счастье молодости, простых радостей, незамутненных цикличными проблемами содержания семьи, от которой тошнит, и престижа перед людьми, которые не нравятся. Мокрый сияющий асфальт, ища красоту в таком непоэтичном и незначительном, как вздутый после дождя город, вдруг оглушает, заставляет дышать даже как-то уплощенно за этими никчемными заботами.

Музыка, давно в меня вросшая, сопровождает не только во время походов по городу. В одну из многих моих поездок не велосипеде повсюду, куда поворачиваются колеса, я заехала на территорию своего института и посмотрела на золотисто-зеленые, ослепительные листья дерева неподалеку.

Подъем, точность совпадения момента с душевной направленностью спелись так причудливо, что мне показалось, будто дерево рядом – красивейшее, что мне вообще довелось видеть в жизни. Хотелось закричать: «Остановись, мгновение!» Лучше уже не будет, это пик… Так бродит и тает сердце.

12

Что-то есть в этом фундаментальное, упоительное, крепко связывающее – приезжать в обиталище предков, видеть старомодную, местами потертую мебель не самого лучшего качества, на которой лежит отпечаток их душ, дел и мечтаний.

И эти люди, похоронившие сами себя, которых мне так безмерно жаль и от которых я каждый раз убегаю обратно в Питер…

Дома все так близко, знакомо и до ужаса дорого… Первая адаптация, окутывание домашними запахами геля для душа, мокрой земли у крыльца переходят в странное вспоминание всего, что было рядом на протяжении первых семнадцати лет моей жизни.

Куча вещей, никому не нужных, безвкусный залежалый хлам. Разбирать это и искать сокровища минувшего… Первым делом, возвращаясь на каникулы, я бросаюсь оттирать унитаз.

Дома русских семей перекрещены, пронизаны незаживающей историей, воспоминаниями, болью. Дом навеки сросся уже со мной, столько километров часов было там прожито. Мне нравилось экзальтировать все, к чему прикасалось мое воображение. Чувствовать себя чем-то значимым, стоящим, раз есть уже угол отдельно от родителей, пусть и купленный ими; добиваться успеха в чужом, но таком родном городе.

Не было больше сил выносить полнейший бесперспективняк дальнейшего прозябания в игрушечном городе, где есть только демо версия жизни.

Мама заходила ко мне, неприкаянная, не могла сказать ни одного путного слова, топчась на ерунде, которая бесила меня, отвлекала от истинного… Она тревожила меня только чтобы сказать очередную ненужность. Я ощущала себя неблагодарным Базаровым, но вполне понимала его.