Не бойся темноты

А скажите, есть новости?

Оперуполномоченный Коротков словно не слышит меня и продолжает задавать вопросы, следуя какой-то своей логике.

– А зря, давайте посмотрим. Это очень важно. Яблоко можно?

– Ешьте.

– Хрум, хрум, хрум. Звонили на работу?

– Он ещё никуда не устроился толком здесь, мы не так давно вернулись из другого города и из путешествия. Мы очень много переезжаем и путешествуем.

– Дадите телефон прежнего места работы? А звонили друзьям?

– Вместо друзей и всего остального всегда была работа, театр и дорога.

– В театр звонили?

– Не помню, но его там нет. Я точно знаю.

– Ясненько. Ясненько. – И тут мой незваный постоянно передвигающийся гость останавливается, медленно опускает руку с яблоком, словно что-то вспомнив, внезапно перестает жевать, упирается своими зрачками в мои и бесцеремонно выпаливает: – Любовница может быть?

От такой наглости я не сразу нахожусь. Что в таких случаях сказать?

– Вы, вы… Вы издеваетесь?

– Гражданка Мишель, я прорабатываю все версии.

Хрум, хрум, хрум.

В нём раздражает всё. Напыщенность. Его манера повторять слова и говорить их некстати. А ещё наглость и абсолютная отстранённость. Не выдерживаю. Потом пожалею о том, что вспылила, но в эту минуту мне кажется, что в мой дом проникло что-то человекоподобное, не способное ни сопереживать, ни содействовать. Весь мир превращается в равнодушное, гулкое, хрумкающее бесформенное, и я, обхватив голову двумя руками, кричу что есть мочи:

– Чёрт, чёрт, чёрт! Прекратите! Прекратите немедленно! У меня горе – пропал человек.

Ни единая мышца не вздрагивает на его странном неестественном лице, и в ответ слышу только:

– Хрум, хрум, хрум.

Оседаю, извиняюсь за резкость и едва слышно добавляю:

– Уважаемый Коротков, вы можете не хрустеть так громко? Извините, но не могу. Звуки, ароматы – всё стало слишком. Голова разламывается.

– Это нервы. Это нервы. Гражданка Мишель, держите себя в руках. Давайте проверим вещи и документы.

На кресле-качалке возле камина, словно сброшенная шкурка, висит в нелепой позе твоя любимая домашняя кофта Соломона, у камина, на стоптанных тапочках в клеточку, примостился Матраскин.

Ты не тряпочник, в отличие от меня. Твоя любовь к шмоткам заключена в двух вещах. В кофте Соломона и в стареющем красиво, как все классические, дорогие сердцу и кошельку вещи, синем плаще с полосатым подкладом.