Не бойся темноты

Если вы некогда долго исполняли чужие желания, эти стремления не оставляют вас вместе с тем, кто исчез, и кому они были предназначены, как интимные ритуалы.

Поджариваю масляные зёрна кофе на сковороде. По дому разливается густой дым и аромат то ли жареной карамели, то ли шоколада. Пока пересыпаю, несколько зёрен падают на пол, и вездесущий Матраскин упирается в них носом. Обжигается и обиженно заныривает под твоё кресло. Зёрна остывают и трещат в кофемолке, и шоколадная пыль с сахаром сыплется в джезву.

Волшебная вязкая жидкость приобретает аппетитный цвет и начинает превращаться в бодрящий напиток.

Блуждаю в воспоминаниях. Пока поливаю пробивающиеся на подоконнике пронзительно беззащитные ростки цветов и разговариваю с моим теперь единственным свидетелем угасания – Матраскиным, – кофе, недовольный тем, что его оставили без внимания, сбегает, как и раньше бывало не раз.

«Ну конечно – кофе везде». А ещё ты любил в такие моменты вворачивать фразу: «Ни дня без кофе, без кофе на полу».

Вытирая на плите и на полу лужи густого кофейного цвета, я как будто слышу твой голос.

Не могу сдержаться, сжимаю кулаки и оседаю.

Слёзы. Бессилие. Вопросы.

Я уже никогда тебе их не задам, а ты не ответишь на них никогда…

Зачем мне сейчас эти цветы, этот дом, этот кот, эта джезва, этот кофе?

Всё потеряло смысл, и я тоже. Без тебя всё перестало иметь вес и цвет.

И даже ночь теперь для меня не так страшна. Потому что есть другой, больший страх – страх никогда уже не почувствовать, как твой запах смешивается с моим.

Всё пространство дома затягивает память. Никому не нужная тягостная больная память.

Почему ты ушёл?

Смотрю в ледяные глаза звёзд. Они, словно триллиарды волков, следят за мной из тьмы вселенной. Словно они выискивали самую слабую жертву на всей Земле и вот приметили её, затихли и приготовились к прыжку, хитро и зло прищурившись.

Из всех жертв сейчас самая слабая я.

Я была больна так долго, что заразила и нашу любовь. И её, как и меня, уже невозможно было вылечить.

И любовь начала чихать, потом гулко кашлять нам в лицо, и мы не смогли её спасти. А может, и не старались, а может, она заболела очень давно модной болезнью, но мы отказывались признавать диагноз, и жили, и таскали её в чемоданах, и мучили её в дорогах. И она чахла и умерла где-то между Гудаури и Парижем.

Всё временно.

Всё смертно.

И даже любовь.

Как будто даже чувствую запах её разлагающегося маленького посиневшего тельца в одном из чемоданов.