Конан и персиковое дерево

Вернее, теперь уже не свои сапоги… Так ведь в том-то и дело, что теперь уже не свои!

А какие это были сапоги!

Почти новые – и года не проносил, разве это срок для настоящей драконьей кожи?! А голенища?! Голенища из нежнейших шкурок новорождённых василисков – четыре кладки разорить пришлось, пока на свой размер насобирал! А тройная прошивка усами водяного запорожского чёрта, обеспечивающая владельцу абсолютную непромокаемость и непотопляемость?! О такой прошивке мечтает каждый, будь он бывалый путешественник, простой наёмник или зазнавшийся пижон-аристократишка, которому лишь бы перед другими аристократишками выделиться – да только вот мало кому удаётся обыграть водяного чёрта в кости до самых усов! У любого из этих проживающих лишь в Запорожке подкоряжников добра натаскано немеряно, хоть три года подряд обыгрывай – все равно всё не выиграешь! Да и торгуются они над любой дрянью, что твои гномы.

Хотя, конечно – азартны они очень, и человек опытный да терпеливый… Но не о том же речь!

Речь о сапогах.

А какая у них подошва!..

С тем драконом, из-под хвоста у которого Конан лет шесть назад вырезал на спор две огнеупорные подошвы, лучше было бы больше никогда не встречаться – и не только самому Конану. Хотя бы в ближайшее время. Лет этак двадцать-тридцать. А лучше и подольше. У драконов – память долгая. И шутки они понимают как-то не очень чтобы.

Этот, во всяком случае, не оценил. Совсем. А вот киммерийцев от после того случая – напротив, очень даже оценил. Но почему-то – исключительно со вкусовой точки зрения.

И немалый уже, говорят, урон нанес этот гад населению конановской родины за последние шесть лет. Это, кстати, была еще одна из многого количества причин, по которым Конан не спешил пока что там появляться. Не самая веская, конечно, но и не из тех, которые вообще не стоят внимания… И вот такие-то сапоги, которым нет ни цены, ни сносу, пришлось вчера… нет, уже сегодня… отдать этой наглой жирной харе, потому что пить всю ночь за чужой счёт настоящему благородному варвару не позволяет гордость, а выданные шахским казначеем подорожные давно кончились.

Память – она, конечно, баба. И, как всякая баба, вполне могла и наврать. Что с неё, с убогой, возьмёшь? Да только вот глаза не соврут, а они видели как раз эти самые бесценные великолепные сапоги, красующиеся сейчас под столом и грубо распираемые жирными икрами наглого трактирщика, так что и речи не шло ни о какой ошибке. Речь шла только о запредельной наглости.