Билет на непридуманную пьесу

Так уже было в первую ночь, я тебе говорила. А у него кровать пустая в каюте. Между нами ничего не было. Веришь?

Юлька дёрнула плечом, словно отмахиваясь от разговора. Но все мысли Ксении были сейчас о будущем дуэте со Стасовым, и продолжать разговор о ночном происшествии ей и самой не хотелось.

С Дмитрием Алексеевичем они репетировали ещё два раза, и каждый раз ей казалось, что она всё больше и больше превращается в Амалию, которая хочет умолить Ренато о пощаде. Голос Стасова обладал огромной эмоциональной силой, которая действовала на неё гипнотически.

Она ощущала себя словно в другой реальности, где люди живут более интересной жизнью: страстно любят, ревнуют, сражаются за любовь, страдают. И этот мир открыл для неё свои двери…

Наверное, из-за плохой погоды в филармонии имени Ростроповича на концерт Михайловского театра набился полный зал. Не было удушающей жары, а потому хористы пели с воодушевлением. Приближался дуэт Стасова и Ксении.

Ксения надела длинное белое платье с глубоким декольте и открытыми руками.

Костюмерша соорудила ей высокую причёску, и когда Ксения вышла на сцену, шурша шёлковой тканью, то ощутила себя дамой барочной эпохи. Она посмотрела на Стасова: в противоположность ей он был одет по-современному – в чёрные брюки и такую же рубашку, но никто бы в нём не узнал того артиста, к которому все привыкли – с барскими манерами, по большей части молчаливого и малообщительного…

При первых звуках музыки Стасов превратился в Ренато – его чёрные глаза зло заблестели, обжигая Ксюшу ревностью и гневом, бархатный голос зазвучал словно труба, призывающая все кары Господни на голову несчастной женщины, а руками он так выразительно жестикулировал, что ей хотелось отодвинуться от него подальше, чтобы не оказаться задушенной, как Дездемона… Ксюша прониклась страхом Амалии и слёзно стала умолять о прощении и милосердии:

Умру, но прежде из милости

хотя бы разреши мне

единственного сына

прижать к груди,

и коль отказываешь жене

в этой последней просьбе,

то не отвергай мольбы

моего материнского сердца.

Её пугал какой-то тёмный огонь, горевший в глазах Стасова даже тогда, когда он молча на неё смотрел и слушал… Голос Ксюши зазвенел, словно в нём появились слёзы. Верхние ноты обрели жалобную окраску, ей захотелось упасть на колени и заплакать по-настоящему…

Аплодисменты были оглушительными. Как сквозь туман Ксюша видела букеты цветов, которые ей передавал Стасов, улыбаясь немного снисходительной улыбкой.