Три короба правды, или Дочь уксусника

– Старая карга, – проворчал про себя Петр Николаевич, узнав известную всему Петербургу своим несносным характером старуху Прасковью Иосифовну Топчину, в свое время найденную самим Бонапартом в Москве на обгорелых развалинах губернаторского дома и увезенную императором в Париж.

Злые языки говорили, что ни о чем он так не жалел в последние годы на о-ве Св. Елены, как о том, что не было с ним Прасковьи Иосифовны.

– Вот при Александре Павловиче и Буонапарте действительно были мужчины, которым можно было нанести душевную рану.

И я наносила их, можете мне поверить. А в том, что дама, имеющая богатого и солидного покровителя, решила сама оказать покровительство человеку молодому и малоденежному, я не вижу ничего дурного. Ведь она не тратит на своего протеже денег, которые получает от своего покровителя!

– А вот когда я, например, лечу на крыльях любви, я вовсе не думаю о деньгах.

«Что за идиотка?» – подумал Дурново и оторвал взгляд от паркета.

Говорившая была смазливой шестнадцатилетней девицей с глупым восторженным лицом, которая явно только что начала выезжать в свет.

– Вы не правы, милочка, – оборвала девицу Прасковья Иосифовна. – Лишь те крылья любви, что оперены ассигнациями, могут нести вас достаточно далеко и долго, и могут вознести достаточно высоко. Только перышки эти следует конвертировать в какие-нибудь надежные вложения за границей, чтобы грянувшись с крыльев тех оземь, жить потом себе припеваючи, как Катька Долгорукая, а не кусать локти.

Вот если камергершу Федосееву вчистую уволят, то будет она себе на мужнино жалование раз в год чулки покупать и перчатки бензином мыть.

Сквозь скрипучий голос Топчиной Петр Николаевич вдруг услышал знакомый бас графа Келлера и снова быстро опустил голову. «Только бы не заметил и не пристал», – подумал про себя Дурново и быстрее засеменил ножками.

– А боишься опозориться – используй афродиазические средства, – разгорячено доказывал граф своим собеседникам, стоявшим кружком неподалеку от дам.

– В Европе, я знаю, пользуются успехом возбудительные гензензовые и ассератические лепешки, – с легким, едва заметным армянским акцентом отвечал собеседник Келлера, пожилой тайный советник в мундире министерства народного просвещения. – Я пробовал их в Неаполе тем летом, и скажу вам – это вещь.