Бессильные мира сего

 – Извольте смотреть глаза в глаза! Это будет серьезный урок, но зато на всю вашу оставшуюся жизнь… Лепа, делай – раз!

Большеголовый мелкий Лепа освободил горсть от орешков, вытер ладонь о штаны и приблизился, небрежно брякая челюстями щипчиков. Это были блестящие светлые щипчики, специально для орехов – две металлических ручки с зубастыми выемками в том месте, где они скреплялись вместе поперечным стерженьком. Большеголовый мелкий Лепа неуловимым привычным движением ухватил в эти зубчатые выемки Вадимов мизинец и сжал рукоятки.

– Такой маленький и такой непр-риятный… – сказал ему Вадим перехваченным голосом. Лицо его сделалось серым, и пот вдруг выступил по всему лбу крупными каплями.

– Не паясничать! – приказал Эраст Бонифатьевич, мгновенно раздражившись. – Вам очень больно, а будет еще больнее. Лепа – два!

Мелкий Лепа быстро облизнулся и ловко перехватил второй палец. «Н-ну, ты! – прошипел Вадиму в ухо рыжий Голем-Кешик, наваливаясь еще плотнее. – С-стоять!..»

– Все. Хватит… – Вадим задохнулся.

 – Хватит. Я согласен.

– Нет! – возразил Эраст Бонифатьевич. – Лепа – три!

На этот раз Вадим закричал.

Эраст Бонифатьевич, опасно откинувшись на спинку кресла, наблюдал за ним, играя черной указкой с шариком. На лице его проступило выражение брезгливого удовлетворения. Все происходило по хорошо продуманному и не однажды апробированному сюжету. Все совершалось правильно. Непослушному человеку вдумчиво, аккуратно, умело и со вкусом давили пальцы, причем так, чтобы обязательно захватить основания ногтей.

Человек кричал. Вероятно, человек уже обмочился. Человеку преподавали серьезный урок, и человек был расплющен и сломлен. Что, собственно, в конечном итоге и требовалось: человек в совершенно определенной кондиции.

Потом он распорядился:

– Все. Достаточно… Лепа! Я сказал: достаточно!

И они отступили, оба. Вернулись на исходные позиции. Как псы. В свои будки. Псы поганые. Шакалы. Палачи. Вадим смотрел на посиневшие свои пальцы и плакал. Пальцы быстро распухали, синее и багровое прямо на глазах превращалось в аспидно-черное.

– Мне очень жаль, – произнес Эраст Бонифатьевич прежним деликатным голосом светского человека. – Однако, это было безусловно необходимо. Необходимый урок. Вы никак не желали поверить, насколько все это серьезно, а это – очень серьезно! Теперь – следующее… – он сунул узкую белую ладонь за борт пиджака и извлек на свет божий длинный белый конверт. – Здесь деньги, – сказал он. – Неплохие, между прочим.