Гибель замка Рэндол

Прикативший из города врач осмотрел тела погибших мальчиков, попытался успокаивать мать, а самому Рэндолу сказал, качая головой, что время всё лечит, что никогда нельзя отчаиваться, а, напротив, следует надеяться, что разум, быть может, вернётся к несчастной Беатрис, что лучше всего увезти её отсюда, развлечь дальним путешествием, но если женщина откажется уезжать, то настаивать не нужно, что сам Рэндол и его супруга ещё не стары и могут завести новых детей, что жизнь не кончена, что… что… что…

Уехал доктор, не взяв никакого гонорара, и этот необычный поступок больше всего убеждал, что жизнь кончена.

Ни о каком путешествии Рэндол не заговаривал, понимал, что Беатрис можно увезти отсюда, только связав по рукам и ногам. Даже в деревню, где для лорда приготовили помещение в лучшем из домов, она отказалась идти. Молча бродила мимо пожарища, улыбалась неживой улыбкой, повторяла покачивая головой:

– Как странно!

Куда делась ночь и весь следующий за пожаром день, Рэндол припоминал с трудом.

Лишь когда стемнело, он уговорил Беатрис зайти под крышу, в ту самую, трижды проклятую башню. Там в колодце цокольного этажа оставалось единственное их имущество: древняя мебель, предназначенная, кажется, не для жизни, а для умерщвления плоти, старая посуда, принесённая по просьбе волшебника из людской, ветхое, негодное к носке платье. Обустраиваясь в башне, чародей поначалу специально просил всё самое худшее. Видно уже тогда знал, чем закончится его проживание в замке, и тщательно готовил грядущую месть.

Рэндол спустился в башню первым, поставил на стол свечу, помог спуститься Беатрис. Потом наклонился и поднял скомканную записку. Он дословно помнил, что было написано там, но всё же разгладил бумагу и перечитал:

«Возвращаю тебе твою башню в целости и сохранности.

Живи в ней».

Рэндол заскрипел зубами, хотел изорвать поганую писульку, но вдруг увидал, как внизу, где не было подписи, проступают новые слова. Теперь последнее предложение гласило:

«Живи в ней вместе со своей безумной женой и дохлыми детьми».

А следом – шикарный, на пол-листа росчерк.

Это было уже слишком для живого человека.