Занятие для идиотов

– То есть как это я на такое событие не пойду?! – Василиса Олеговна с подозрением взглянула на Наташу – Наташины глаза непроницаемо стояли на месте, она перевела взгляд на Кирилла, встретилась с улыбкой, частыми, подтверждающими его сообщение кивками и сказала:

– Хорошо, я не пойду, но я прошу, чтобы каждую минуту ты помнил о матери и…

– Мама, я все знаю, – опередил ее Натапов, – я буду постоянно тебе звонить, я все расскажу, а сейчас давай, чтоб не сглазить, закроем тему.

Далее за столом говорили о погоде, болячках, продуктах и готовке, о маминой мечте увидеть Венецию под зимним звездным небом – об этом говорили еще со времен Волика, кино более не упоминали.

Тема висела, тему трогать не решались. И только на прощание, в прихожей, порывисто обняв сына, прижавшись к нему седой головой, Василиса Олеговна сказала простые, подзабытые в пошлом обиходе слова:

– Сын, будь честным, будь резким, прямым и открытым, и все будет хорошо.

– Обещаю, – сказал Натапов.

 – Буду.

По лестнице спускались молча.

– У тебя прекрасная мать, – сказала Наташа.

– Матери все прекрасные, – ответил Натапов, и психолог Наташа, которая выросла с отцом и имела несколько иное мнение на этот счет, благоразумно промолчала.

Пятнадцатого в пик лета и жары, осужденный в костюме и при галстуке на удушье и пот он торжественно – на троллейбусе, далее пешком – прибыл к кубу Дома кино, что на Васильевской улице. На входе назвался охраннику в черном, и тот, как добрый волшебник, голосом и жестом объяснил, что для награждения следует вознестись на второй этаж, в Белый зал.

Белый зал Дома кино давно стал залом вторым, не главным, и вход с него был устроен с бокового переулка. Когда-то он был единственным и неповторимым, в нем блистали имена и выстреливали всесоюзные премьеры, ныне помутнела бронза его светильников, посерели бывшие прежде белыми стены; ныне в нем проводились лишь повторные кинопоказы для ветеранов – современников канувшей эпохи, неглавные юбилеи, рядовые чествования, прочая бытовая киношная мелочь.

Ничего этого Натапов не ведал. С дрожью в коленках переступил он порог заведения, в котором еще не умерло, еще дышало Кино. Озираясь, поднялся по лестнице, покрытой ковровой дорожкой, изрядно потертой, но все же ковровой, той, что еще помнила другие шаги, другие ботинки и другие туфли на шпильках.