Разрушь меня. Разгадай меня. Зажги меня

Послышалось отрывистое сопение – он беззвучно смеется.

– Нет, это понятно. Куда ее деть, пока я моюсь?

– Постарайся не намочить.

Он глубоко вздыхает.

– Сколько у нас времени?

– Две минуты.

– Господи, ну почему ты ничего не гово…

Включаю два душа одновременно, и его жалобы тонут под частыми пульками воды из едва работающих насадок.

Я двигаюсь автоматически. Я столько раз это делала, что уже запомнила самые эффективные методы оттирания, смывания и расходования мыла на тело и волосы. Полотенец нет, поэтому фокус в том, чтобы не намочить какую-нибудь часть тела слишком сильно.

Высушиться толком не удастся, и следующую неделю будете подыхать от пневмонии. Я знаю.

Ровно через девяносто секунд я выкрутила волосы и натянула изношенную одежду. Единственное, что до сих пор остается в сносном состоянии, – теннисные туфли: мы здесь мало ходим.

Сокамерник отстал лишь на несколько секунд. Надо же, какой способный ученик.

– Держись за подол моей футболки, – приказываю я. – Надо спешить.

Его пальцы на целую секунду коснулись моей поясницы, и я зубами впилась в губу, чтобы подавить интенсивность ощущения, и едва не застыла на месте. Никто никогда не подносил ко мне руку даже близко.

Ускоряю шаг, чтобы он чуть отодвинул руку. Сокамерник спотыкается в темноте, но не отстает.

Наконец мы оказываемся в знакомых четырех бетонных стенах, вызывающих клаустрофобию. Сокамерник не сводит с меня глаз.

Съеживаюсь в углу. У него по-прежнему моя кровать, одеяло, подушка.

Я прощаю ему неопытность, но становиться друзьями, пожалуй, рановато. Возможно, я слишком поспешила ему помочь. Может, он здесь, чтобы издеваться надо мной. Если я не согреюсь, то заболею. Волосы мокрые, а одеяло, в которое я обычно их заворачиваю, все еще на его стороне камеры. Кажется, я по-прежнему боюсь его.

С судорожным вздохом испуганно поднимаю голову и в тусклом свете дня вижу, как сокамерник накрывает мои плечи двумя одеялами.

Моим.

И своим.

– Прости, я вел себя по-хамски, – шепчет он куда-то в стену.

Он не коснулся меня, и я испытала

облегчение.

. Нельзя. Ко мне нельзя прикасаться.

– Я Адам, – медленно говорит он, отодвигаясь от меня, пока в комнате не стало казаться пусто. Правой рукой он снова тащит одну кроватную раму к моей стене.

Адам.

Какое хорошее имя. Сокамерник с хорошим именем.

Это имя мне всегда нравилось. Не помню почему.

Я не стала тратить время, залезая на едва прикрытые пружины матраца.