Возроди меня

Я беспечно не обращаю внимания на его бурчание, твердо решив насладиться последними спокойными минутами, потому что это единственное время, которое я могу потратить на себя. Я медлю, оглядываясь на потрескавшиеся тротуары и провалившиеся крыши, вспоминая – иногда успешно – время, когда все было не так безнадежно.

– Слушай, а ты скучаешь по прежней жизни? – спрашиваю я Кенджи. – По тому, как все было раньше?

Кенджи стоит на одной ноге, счищая грязь с кожаного сапога. Он поднимает на меня взгляд.

– Не знаю, что, по-твоему, ты там помнишь, Джей, но прежняя жизнь была ненамного лучше теперешней.

– Ты о чем? – уточняю я, прислонившись к шесту старого уличного знака.

– Нет, это ты о чем? – возражает он. – Как ты можешь тосковать по прошлому? Ты же ненавидела жить с родителями! Сама говорила – они были отвратительные люди!

– Были, – я отворачиваюсь. – И увидеть я успела немного. Но кое-какие приятные моменты – до того, как Оздоровление захватило власть, – я помню. Наверное, мне не хватает дорогих сердцу мелочей… – Я оглядываюсь на Кенджи и улыбаюсь.

 – Понимаешь?

Он приподнимает бровь.

– Ну, вот звука тележки мороженщика в разгар дня или почтальона, разносившего почту по домам. Вечерами я сидела у окна и смотрела, как люди возвращаются домой с работы… – Я опускаю взгляд, вспоминая. – Хорошее было время…

– Хм.

– Ты не согласен?

Кенджи невесело улыбается, пока разглядывает свой сапог.

– Не знаю, Джей. В мой район мороженщики не забредали. Я помню мир усталым, расистским и нестабильным до чертиков, вполне созревшим для насильственного переворота и установления паршивого режима.

Мы уже были разобщены, бери нас голыми руками… – Он длинно выдыхает и продолжает: – В восемь лет я сбежал из приюта и мало что помню о милых вещах, которые ты тут расписываешь.

Лишь через секунду ко мне возвращается дар речи:

– Ты жил в приюте?!

Кенджи коротко, безрадостно смеется.

– Ага. Около года болтался на улицах, проехал автостопом через всю страну – секторов тогда еще не было, а потом меня нашел Касл.

– Что?! – напрягаюсь я. – Почему ты молчал? За все время и словом не обмолвился…

Он пожимает плечами.

– А ты вообще знал своих родителей?

Кенджи кивает, не глядя на меня.

Я чувствую, как кровь холодеет в жилах.

– И что с ними сталось?

– Неважно.

– Еще как важно, – возражаю я, трогая его за локоть. – Кенджи!

– Это неважно, – упрямо повторяет он, отстраняясь. – У каждого свои проблемы и свое прошлое.