Дом, в котором нет никаких подвалов

Сквозь сон Ланс чудом услышал тяжелые шаги, толкнул сестру – Летти рывком села на кровати. Ее каштановые волосы рассыпались по плечам, скрыли руки. Ланс соскользнул с постели, и, пометавшись по комнате, спрятался за шкафом, надеясь на слабое зрение Теваса. Он смутно понимал, что, в представлении отца, место ему – в лучшем случае на чердаке сарая.

Дверь распахнулась, и отец вошел. Летти напряженно и испуганно глядела на него – Ланс поклялся себе, что выйдет, если поймёт, что Тевас в своей темной фазе: когда он больше похож на зверя, рычит, бормочет и дерётся, ходит, как заведенный, кругами и бьет все, что попадёт под его руку.

Но сейчас, кажется, он сохранил остатки рассудка:

– Агнесс… Почему ты здесь? Почему ты не навещаешь меня? Зачем ты мучаешь меня?

– Тевас, это я, Летти. Твоя дочь.

– У меня нет дочери. Я мечтал о дочери. Но у меня есть только сын, белобрысый урод. Как я сам. Он убил свою мать.

Летти увидела, что он держит ворох разноцветных нарядов в руках.

Он положил их на кровать перед нею и продолжил:

– Я принес твои платья. У тебя столько красивых платьев, а ты ходишь в каких-то закрытых серых тряпках. Помнишь прием у сенатора нашего штата? Твое красное платье на корсете, и блестящую ленту, обвивающую шею. Все мужчины в зале смотрели на тебя, все хотели тебя, но ты выбрала меня. Надень это платье и спускайся вниз. Я открою бутылку твоего любимого вина.

Он вытащил золотое платье на корсете, разукрашенное маленькими розовыми цветами.

Положил его перед Летти, как будто предлагал купить. Потом, как выключенный, ни слова не говоря, вышел. Летти встала и приложила к себе платье, разгладила очень взрослым, совершенно женским движением, оправила юбку.

Ланс с ужасом сказал:

– Ты же не собираешься к нему в этом спускаться!

– Нет, конечно! Но оно такое красивое… Я просто его примерю…

Она беззастенчивым, открытым движением сдернула с себя ночную рубашку.

Ланс не отвернулся – ее нагота не смущала его, он привык: они росли вместе, купались вместе.

Ее нагота не значила ничего, кроме доверия: она не соблазняла, не слепила, не убивала. Ее нагота говорила просто: мы дети, а ты мой брат-близнец.

Ее нагота начала значить потом: когда ее груди налилась, как маленькие яблоки, когда он стал просыпаться ночью в мокром белье, после невыносимо-сладостных снов. Когда Летти, обнаружив в первый раз месячную кровь, прибежала в испуге к брату.