Хищник. Детектив

Вадим Львович развернулся и ушёл, а мать долго ещё бесновалась, пока не свалилась и заснула.

Николенька возненавидел и вечно нетрезвую мать, и отца, из-за которого его жизнь стала просто невыносимой. Возненавидел до судорог, до дрожи. Мечтал только об одном, чтобы эти «уроды», наконец, сдохли оба – и отец, и мать. Но деньги у отца всё же брал, хотя от этого у него всё внутри переворачивались.

На последнем курсе у Николеньки появились новые потребности: тусовки, рулетка и девочки облегчённого поведения, а потому денег требовалось больше.

Однако, он сделал для себя открытие, что денег с папочки можно выколачивать больше, если оказать некое внимание его молодой жене, и частенько этим пользовался.

Но после окончания техникума папочка отказал сыну в поддержке так же, как когда-то его матери, безапелляционно посоветовав ему устроится на работу.

Зоя Петровна к тому времени совсем потеряла былой облик – стала злой, желчной, вечно недовольной старухой, хотя ей было едва за сорок.

Пьянки не прекращались: один мужик сменял другого. Всех, кто приходил с бутылкой, эта женщина принимала с рапростёртыми объятиями.

Николенька уже не мог терпеть загаженной квартиры, вечных пьянок, опустившейся матери, грязных и грубых мужиков, пытающихся или втянуть его в свою компанию, или учить его жизни и однажды пырнул ножом очередного мамашиного кавалера. Потом вложил нож в руку, уснувшей за столом матери, собрал скудные вещички и ушёл из дома.

В этот же вечер уехал на первом попавшемся поезде, куда глаза глядят. Сошёл раньше пункта назначения, опасаясь, что его станут искать.

Его не мучили ни угрызения совести, ни воспоминания, ни сожаления. Просто в нём что-то сломалось – какая-то главная пружина. Жил точно во сне: где-то снимал комнату, где-то работал, пытался устроить семейную жизнь, но те женщины, которые ему хоть немного нравились, шарахались от него, как от прокажённого.

И он стал им мстить. Им – женщинам: всем и каждой в отдельности, барражируя вечерами по улицами отлавливая запоздавших. И уже не мог жить без этого.

Насилие и убийство будоражило его нервы, поднимало собственную значимость на небывалую высоту. Это стало для него наркотиком с самыми настоящим синдромом абстиненции, когда он на некоторое время вынужден был прекратить свой поход за очередной «любимой женщиной».