Кровавая плата

Боже, вот уж женщина с характером… Губы Иэна растянулись в улыбке сами собой: оборотная сторона ее темперамента стоила того, чтобы продолжать эти американские горки. Он заулыбался еще шире. Для девушки ростом метр пятьдесят семь Корин производила колоссальное впечатление.

Иэн снова взглянул на часы.

Куда, черт возьми, запропастился этот поезд?

00:20.

«Чтобы был в половине первого, в противном случае даже не появляйся», – сказала она, полностью игнорируя тот факт, что по воскресеньям Транзитная комиссия Торонто, вездесущая ТКТ, резко снижала количество поездов.

В столь поздний час будет удачей поймать последний поезд.

Но если взглянуть с положительной стороны, будет уже очень поздно, когда он доберется до Корин, а учитывая, что завтра у них обоих занятия в восемь утра, ему придется остаться на ночь. Иэн вздохнул. Если, конечно, она вообще пустит меня в квартиру.

Он дошел до южной оконечности платформы и заглянул в туннель.

Ни намека на свет, зато он чувствовал дуновение ветерка. Обычно это означало, что поезд близко. Отворачиваясь, Иэн закашлялся. Из туннеля разило так, будто там кто-то умер: так пахнет в коттедже, где мышь сдохла между стен.

– И крупная такая мышь, – пробормотал он, потирая нос кулаком. Вонь осела у него в легких, и Иэн снова закашлялся. Забавно, какие финты порой проделывает мозг: теперь, когда он знал о запахе, казалось, тот становился лишь сильнее.

А затем из туннеля, прямо из темноты, донесся звук шагов, который ни с чем нельзя было спутать. Тяжелая поступь. Не работника, который после тяжелого рабочего дня торопится, пока не пойдет поезд. Не бродяги, что, шатаясь, стремится добраться до безопасной платформы. Тяжелые шаги человека, который целенаправленно подходил к нему со спины.

Иэн с упоением ощутил острый ужас, от которого сердце сильнее зашлось в груди, а дыхание сперло. Он прекрасно знал, что когда обернется, то увидит нечто весьма прозаичное, поэтому он замер и наслаждадся чувством неизведанного, пока оно все еще оставалось неизведанным.

Выброс адреналина обострял чувства, секунды превращались в часы.

Он не оборачивался до тех пор, пока шаги не отсчитали шесть цементных ступенек, ведущих на платформу.

А затем было уже слишком поздно.

У него практически не осталось времени, даже чтобы закричать.