Здесь драконы не пролетали?

Мы забрались на чердак, где я развесила платье и, уложив под голову все свои пожитки, закрыла глаза.

Боялась ли я мальчишку? Нет. Таким, если нет от тебя выгоды, ты быстро сделаешься неинтересна. Они палец о палец не ударят, чтобы помочь. Бросят, как ненужного котенка и побегут по своим, пацанским, делам. А этот остался, да еще с комфортом устроил на ночлег. Значит, ты ему, Вострикова, интересна. Пусть не златом–серебром, которого, как он полагает, у тебя нет, а чем–то другим. Может тем, что понятия не имеешь, где оказалась и куда идешь? Врал про эльфов, или на самом деле те существуют? И ведь нисколько не удивился, когда я спросила про драконов.

Не сказал, ты чего, дура, какие драконы? Птеродактилей никогда, что ли, не видела?

– Значит, все–таки драконы?

– А? Чего? – встрепенулся Дайко. Выходит, тоже не спал.

– Я спрашиваю, как найти драконов? Они моего жениха унесли.

– Иди на северо–запад. В горах они обретаются, в королевстве Звездной ночи.

– Ты мне завтра рукой покажешь, в какую сторону идти?

– Отчего не показать? Я и проводить могу. Все равно шибко не занят.

– Вот и хорошо. А теперь давай спать.

– Хоть бы твое платье высохло. С тобой в штанах мне срамно показываться. И обувь у тебя странная. Ненашенская.

– Я сама вся ненашенская, – зевнула я и закрыла глаза. Утро вечера мудренее.

Глава 3. Ненашенская

Мне снился Федор. Таким, каким я увидела его впервые. Он казался мне принцем: высокий, статный, с прищуром смеющихся глаз.

Во всем его облике чувствовался лоск. Такой не приобретешь, сколько ни пыжься. Это врожденное.

– Валерия Вострикова? – ведь знал, что никого из воспитанниц в школе не осталось, а все равно хотел лишний раз убедиться, что его не обманули. Что перед ним стоит та, которую для него подготовил отец.

Права оказалась Белая кость, когда поспорила с Пухом, что из нас выращивают жен. К чему иначе бальные танцы, уроки этикета и риторики? Нам ставили речь, осанку, шаг.

Заставляли учить языки, даже те, что считались мертвыми: латынь и странный, о котором никто из нас не слышал – гелейский. Чем–то схожий с языком римлян, но более певучий. Ему уделялось внимания даже больше, чем английскому.

– Зачем? – спрашивала я, стучась головой об учебник. – Зачем нам этот язык, если на нем никто не говорит?

Он никак не давался ни мне, ни Пуху, ни Косточке.