Девушка-праздник

И Дашка поняла одновременно два факта: первое – что ее сейчас вырвет, и второе – что она задохнется от этого!

Совсем! Окончательно!

И ей показалось, что у нее завыло сердце, как-то по-волчьи безысходно завыло, прощаясь, что ли, отчаиваясь окончательно.

«Нет! Нет! Нет!» – просила и уговаривала она себя.

Ей нельзя умирать! Она не хочет, не может, не будет умирать!!

Из глаз потекли бессильные и злые слезы смирения перед поражением, перед последним пониманием конца!

Все!! И ничего уже не сделать! Не можешь, не получится!! Уже совсем все!

«Плакать нельзя!» – вяло подумала Дашка, почти уже сдавшись, отступая перед более сильной «дамой с косой», побеждающей в этом поединке…

Почти…

– Даша!!!

Взорвался в мозгу, пробился через это ее последнее смертельное смирение сильный, требовательный голос.

«Власов!!» – поняла наконец она уже мутнеющим сознанием.

И на вот такой малю-ю-юсенькой, ничтожной грани небытия она предприняла еще одну, самую последнюю и самую сильную, попытку жить.

«Власов!!» – рванула она к нему всем живым, что оставалось еще в ней.

«Так, Васнецова!! Мать твою!! Собралась!! Подыхать в другой раз будешь! Сопли тут распустила! Какого хрена! Так!! Плакать нельзя! Блевать тоже нельзя! Давай дыши!! Медленно! Но со вкусом!»

И осторожно – осторо-о-ожно, медленно-медленно начала втягивать воздух носом!

Раз, два, три – вдох! Раз, два, три – выдох! Еще раз, еще раз, еще…

Вот так! Вот так…

«Молодец! А ты испугалась! – похвалила себя она, отчего снова захотелось плакать.

Почувствовав, что жизнь осторожно вернулась, слабенько пока совсем, еле-еле, но все же, и похвалила, и подбодрила себя она:

«Дыши, дыши, Дашка! Власов меня вытащит! И вытащит, и спасет! Уже спас! – И пропустила последнюю предательскую мысль: – От всего!»

И быстро-быстро заморгала, загоняя смертельно опасные, в самом что ни на есть прямом смысле, слезы назад.

Засунув руки в карманы брюк, Власов смотрел на удаляющийся по дороге автобус, увозивший Дарью Васнецову.

«Да ладно, Даш, не решила ты ничего, – скептически хмыкнул он про себя, – все ты знаешь теперь и все ты решила!»

Он улыбался, чувствуя еще тлеющее тепло в груди и на губах от ее последнего бесшабашного, сумасшедшего поцелуя.

– Игорь Николаевич, – выдернул его из теплой неги голос Марии Семеновны.