Боги поневоле. Наследие Зевса

Особенно в этом случае – что плохого в том, чтобы наказать слугу, причинившего вред гостю? Или там, откуда ты родом, слугам дозволено все?

– Начнем с того, что слуг у нас нет, – мрачно огрызнулся парень и, бросив застегивать пуговицы, оставив рубашку наполовину расстегнутой, покинул ванную комнату. Он остановился и, уперев одну руку в бок, предпочел сменить тему.

– Так понимаю, обувь у вас тут – лишние детали?

Султан безмолвно указал глазами куда-то на пол, чуть левее ног собеседника.

Марк недоверчиво опустил взгляд… и, присев на корточки, поднял за ремешок одну из сандалий, прибывших сюда, похоже, прямиком из Древней Греции.

– Пол… – голос гостя зазвучал несчастно, – Ну, ты что, хочешь сказать, здесь все носят вот это?

Султан закинул ногу на ногу и слегка покачал изящной туфлей, похоже, свистнутой под шумок у старика Хоттабыча.

– Ну, быть может, не все… – в голосе его звучала искренняя задумчивость, – Но к тем вещам, что я принес, эта обувь подходит как нельзя более кстати.

Между прочим, ты забыл надеть жилетку.

– Здесь, во-первых, жарко, а во-вторых, я не хочу смахивать на Синдбада-морехода, – огрызнулся журналист и, подхватив сандалии, без особого желания направился к креслам у столика. На последнем по-прежнему благоухала еда, и парень едва не застонал.

– Ты слишком не любишь море, чтобы быть мореходом, – отметил султан и, поднявшись из одного кресла, пересел в другое, как раз напротив гостя.

Лицо его неожиданно вытянулось; глаза широко распахнулись.

– Вот это да… – и, не дожидаясь реакции недоумевающего юноши, мужчина воскликнул, – С тебя же можно картины писать!

Нельзя сказать, чтобы Пол хоть сколько-нибудь преувеличивал. Журналист, оказавшийся здесь столь странным образом, были и в самом деле красив, а худощавость придавала ему изысканности. Ко всему прочему он был высок, лишь немногим не дотягивая до полных двух метров; довольно бледен, что, в целом, было типично для представителей его нации; имел черные, как смоль, волосы, которые, ниспадая на высокий чистый лоб античного мыслителя, лишь подчеркивали белизну кожи, и светло-серые, но бесконечно глубокие глаза, сверкавшие звездами на тонком лице.

Черты последнего были аккуратны, красивы и особенно четки, словно бы их долго и старательно вырезал из мрамора искусный скульптор.