Монах и дочь палача. Паутина на пустом черепе

Звук этот шел откуда-то за моей спиной, произносимое имя звучало для меня с такой знакомой сладостью, что я, ужаснувшись, осенил себя крестным знамением, – я был уверен, что это уловка феи, и она насылает на меня свои чары. Я вновь услышал тот же голос, и в этот раз сердце мое забилось так сильно, так неистово, что я чуть не потерял сознание, – это был голос Бенедикты! Бенедикта! Бенедикта в этой глуши… и я здесь… и никого нет рядом! О, Святой Франциск! Будь мне поводырем, чтобы не сбился я с пути Божественного промысла!

Я обернулся и увидел ее.

Она стояла безмолвно, и я пошел навстречу ей. Я шел к ней, в душе вознося хвалу Святой Деве, хотя – прости меня, грешного, Господи! – в сумятице мыслей едва произносил Ее святое имя.

Боже мой! Как изменилось бедное дитя! Прекрасное лицо стало белее мрамора, огромные глаза потухли, и в них затаилась невыразимая скорбь. Одни лишь ее чудесные волосы были все те же и золотыми волнами сбегали на плечи.

Мы стояли и глядели друг на друга, ошеломленные встречей, пока я, наконец, не спросил ее:

– Неужели это ты, Бенедикта? Та, кто живет в этом страшном месте – в хижине на берегу Черного озера? Отец тоже с тобой?

Она ничего не ответила, но от меня не укрылось, как задрожали ее губы, словно она пыталась сдержать рвущиеся наружу рыдания.

– Отец живет с тобой? – снова повторил я.

Она ответила так тихо, что ответ ее можно было принять за вздох:

– Мой отец умер…

Боль ее пронзила ответной болью мое сердце – такой острой, что я не смог вымолвить ни слова в ответ.

Бенедикта отвернулась, стараясь скрыть хлынувшие из глаз слезы, но я видел, как сотрясаются от рыданий ее хрупкие плечи. Не в силах более сдерживать себя, я шагнул навстречу, взял ее руку и, пытаясь изгнать из самых дальних тайников своего сердца все грешное, произнес:

– Дитя мое, милая Бенедикта, твой отец ушел, но другой Отец не покинет тебя и защитит от всех напастей. А я, жалкий и ничтожный слуга Его, буду орудием Его Святой воли и помогу тебе пережить это великое горе.

Тот же, кого ты так безутешно оплакиваешь, не канул бесследно, он перенесся в лучший мир, и Господь на оставит его своей добротой.

Но слова мои, казалось, только пробудили дремлющую скорбь девушки. Силы совершенно оставили ее. Она опустилась на землю, и слезы, более уже не сдерживаемые, хлынули из глаз; рыдания так сильно сотрясали ее тело, что душа моя переполнилась тревогой. Я склонился над нею, и теперь уже мои собственные слезы катились по ее золотым прядям.