Во сне и наяву

Те упорно и молчаливо бойкотировали Анфису: не отвечали на ее обращения, не выполняли указаний, после отбоя, который был в половине десятого, продолжали болтать почти в полный голос, а иногда и ходить.

Это в основном касалось Светки и Маринки. Третья обитательница нашей палаты, тихая востролицая Людка, не имела к Анфисе личной неприязни, но безропотно подчинялась девчонкам, заставляющим ее нарушать режим наравне с ними.

Она вызывала во мне смешанное чувство жалости и презрения: не имея Светкиного мужества хамить Анфисе в открытую, она вечно находилась между двух огней, пребывала в постоянном страхе.

Ее мышиная мордочка с крошечными полузажмуренными глазками выражала скорбь и ужас. Единственным Людкиным занятием в свободное время было хрумканье семечек – видно, оно хоть ненамного успокаивало ее, как ревущего малыша соска.

В отличие от Людки, я не собиралась полностью прогибаться под Светку, стараясь не обижать воспитательницу явно, а просто держать дистанцию.

Светка, конечно, чувствовала мою скрытую упертость, и ей она не нравилась.

Очень не нравилась! Как и моя крепнущая день ото дня дружба с Владом.

Второе, пожалуй, раздражало ее гораздо больше. Не знаю, почему Светка так бесилась. Стоило Владу появиться у нас в палате, на нее что-то находило. Она извергала на мою голову целые потоки грубых и язвительных ругательств, обзывала дурой, приютской крысой и другими столь же замечательными словами.

Влад и Маринка на пару пытались остановить ее, но заткнуть Светку было невозможно.

Лицо ее в такие минуты пылало жарким румянцем, черные волосы в беспорядке падали на четко очерченный лоб, ноздри точеного носа хищно раздувались.

Она становилась необычайно красива, расхаживала по комнате взад-вперед, точно разъяренная тигрица по клетке, и говорила, говорила.

Однажды после ее ухода, оставшись наедине с Владом, я не выдержала и разревелась. Размазывая по щекам слезы, я приговаривала тонко и жалобно:

– Почему, ну почему она так меня ненавидит? Что я ей сделала?

Влад неловко топтался поодаль, не отвечая на мои отчаянные вопросы.

Мне стало еще обидней и горше. Вот, значит, как – ему наплевать, что меня третируют, можно сказать, равняют с дерьмом! Кажется, он вообще считает в порядке вещей такое отношение к соседке по палате и однокашнице.

Я зарыдала пуще прежнего, уткнув мокрое лицо в ладони. Однако уши мои отлично улавливали все, что происходило в комнате. Я отчетливо различила несколько нерешительных осторожных шагов.