Песнь серебра, пламя, подобное ночи

Но в редкие моменты, подобные этому, когда спелое и набухшее, как мандарин, солнце нависало над сверкающим морем, в том, что осталось от завоеванных земель, все еще можно было увидеть красоту.

Город Хаак Гун развернулся перед Лань лоскутным одеялом противоречий. Везде, от изогнутого карниза до крытой серой черепицей крыши, висели красные фонари, петляя между пагодами и внутренними двориками, окутанными ореолом ночных базаров и вечерних ярмарок. На далеких холмах в своих чудаковатых, построенных из камня, стекла и металла домах, обосновались присматривающие за миром, точно боги, элантийцы.

Горизонт отливал сумеречной аурой искусственного света, проникавшего сквозь витражи и мраморные дверные арки.

Лань закатила глаза и отвернулась. Она знала, что истории о богах, не важно каких, – это большая миска свежего дерьма. Как бы элантийцы ни пытались показать, что это не так, Лань знала – они пришли в Последнее царство только за ресурсами. Корабли, полные измельченных специй, золотистых зерен и зеленых листьев чая, сундуков с шелками и аксамитами[1 - Аксамит – устаревшее название плотной ворсистой, часто узорчатой ткани из шелка золотой или серебряной нити, напоминающей бархат.

], нефритами и фарфором, каждый день отправлялись по морю Небесного сияния, из Хаак Гуна в Элантийскую империю.

А все, что оставалось, просачивалось на черный рынок.

В данный момент вечерний рынок был в самом разгаре, торговцы выстроились вдоль Нефритовой тропы со сверкающими как солнечный свет драгоценностями, специями, которых Лань никогда раньше не видела, и тканями, мерцающими, как само ночное небо.

Сердцебиение Хаак Гуна слышалось в звоне монет, его жизненной силой была торговля, а костями – деревянные прилавки на рынках. В этом месте приходилось не жить, а выживать.

Лань остановилась на самой окраине рынка. Она позаботилась о том, чтобы надвинуть на лицо дули[2 - Дули – бамбуковая шляпа.] на случай, если поблизости будут рыскать элантийские чиновники. За то, что она собиралась сделать, девушку вполне могли отправить на виселицу вместе с другими нарушителями элантийских законов.

Украдкой оглядевшись по сторонам, Лань пересекла улицу и направилась к трущобам.

Именно здесь заканчивалась иллюзия Последнего царства и начиналась реальность земель, падших перед завоевателями. Здесь аккуратно уложенные булыжником улицы сменялись простой пылью, элегантно отреставрированные фасады и блестящие стеклянные окна уступали место разрушающимся от ветхости зданиям.