Сказки Освии. Шершех

В эту минуту, ко мне обратились заговорщицким шёпотом:

– Лисичка!

Мы обе обернулись, за креслами, опершись на спинки, непринуждённо стоял Альберт. Унгильда охнула, неуклюже поднялась со стула и присела в реверансе. Взмахивая ресницами и влюблённо глядя на Альберта, она сказала грудным голосом:

– Какая честь, ваше величество!

– Да, да, мне тоже приятно, – отмахнулся Альберт скучающим тоном, – садитесь, дорогая мадам, не в вашем положении так скакать, – и снова обратился ко мне:

– Могу доверять только тебе.

Сходи в мастерскую к Комиру, и передай ему вот эту записку, – он сунул мне в руку сложенный вчетверо листок, скреплённый вместо печати кусочком липкого сыра со стола. – Не подглядывай. И чтобы одна нога здесь, а другая там. И ещё, дай своё графское слово, что никому не расскажешь, куда и зачем я тебя послал.

– А там точно ничего незаконного, ваше величество? – недоверчиво спросила я. Унгильда возмущённо фыркнула, сражённая таким обращением с королём.

– Обижаешь, – ответил Альберт. – Я же вообще, просто подарок.

– Ладно, подарок, будешь должен, – я взяла сложенный листок и пошла из зала, надеясь, что Рональд не обидится и не подумает, что я опять сбежала.

Дверь в мастерскую Комира была открыта, но внутри никого не оказалось. Вещи в комнате ещё хранили тепло хозяина, он был где-то рядом, и я решила подождать. В мастерской было два больших стола. Бардак царил на обоих. На одном были разбросаны вперемешку вещи, с трудом совмещавшиеся друг с другом. Колбы, коробки, тряпочки, нитки, подписанные и неподписанные свёртки, недоеденный бутерброд и целая коллекция кружек с допитым и недопитым чаем, но всё это по краям, а вот в центре… В центре первого стола, на расчищенном месте, лежало очень красивое ожерелье с синими камнями в серебристой оправе.

Оно было защищено стеклянным колпаком и сложным магическим куполом. Это могло значить одно – вещица была очень опасной. Артефакты, как правило, безобидны без хозяина, и нет смысла ограждать их от окружающих, если только рядом нет детей.

Украшение обладало редкой красотой. Даже в тусклом ночном освещении мастерской, оно ярко блестело. Я залюбовалась, и, против воли, руки сами потянулись к стеклянной преграде, отделяющей меня от него. Ожерелье будто просило: «Примерь!» и убеждало: «Нам будет хорошо вместе!». Уже коснувшись защитного стекла, я нашла в себе силы отдёрнуть руки, и с некоторым сожалением переключила внимание на другой стол. Ожерелье отреагировало почти человеческим разочарованием.