Не девушка, а крем-брюле

 – Вон папу послушай… И потом – это свои, родные, бабушкины. Разве ты не хочешь сделать моей маме приятное?

Как можно было сделать приятное покойнице, Василиса не представляла и поэтому мысленно попросила почившую в бозе старуху, которой она, кстати, никогда не видела, заранее простить ее за отказ надеть это рубиновое сокровище.

Если бы это похожее на альбиноса создание обладало чуть большей твердостью по отношению к своему близкому кругу – родителям и Низамовой, жизнь его могла измениться бы в одно мгновение.

Но для Василисы такой возможности не существовало: ее преданность им была всепоглощающей. Означило ли это, что Ладова не имела собственного голоса? Не умела говорить «нет»? Не принимала серьезных решений? Не умела постоять за себя? Отнюдь! Но когда дело касалось ее близких, боязнь обидеть делала Василису безвольной и заставляла вместо «нет» говорить «да».

Вот и сейчас, сидя рядом с матерью на видавшем виде диване, она неуклюжим паромом металась между двумя берегами трудного выбора: надевать – не надевать.

– Мама, – сделала еще одну попытку измученная внутренним разладом Ладова. – Давай завтра. У меня еще уши не зажили.

– А завтра твои уши заживут, – саркастично заявила Галина Семеновна и позвала мужа: – Юра! У тебя водка есть?

– Галя… – потер затылок Юрий Васильевич, – откуда?

– Как, Юра, откуда? Я ж оставляла!

– Нет, Галь, я не видел, – заявил Ладов, предположив: – Ты, может, на компресс извела?

– Знаю я твой компресс! – махнула рукой жена и задала очередное задание: – Одеколон давай.

– Одеколон – пожалуйста, – обрадовался Юрий Васильевич и бросился в ванную.

– Мама, – напомнила о себе Василиса. – Ты как будто меня не слышишь…

– Я… тебя, Васька, слышу, – моментально отреагировала Галина Семеновна. – А вот ты меня нет. Серьги чужие – надо отдать.

– Серьги не чужие, – воспротивилась Василиса. – Серьги Гулькины.

– Вот именно, что Гулькины! Да еще и татарские. И вообще, как я буду в глаза Эльвире Тимуровне глядеть? Мы что с твоим отцом нищие, золотые серьги не можем дочери купить? Можем! – воскликнула Галина Семеновна и подвинулась к дочери, протянув руку за одеколоном.

Юрий Васильевич с готовностью открутил крышку и подал жене. Парфюм был французский или почти французский, просто из Польши.

– Не жалко? – Василиса попыталась на секунду отсрочить страшный момент.

– Для тебя, дочь, – серьезно произнес Ладов, – нам с матерью ничего не жалко.