Завещание с того света

Мол, дорогая, бог тут будет жить прямо у тебя под бочком, никуда ездить не придется для общения с ним.

Но Леночке, конечно, никакой бог не нужен – ей бомонд… Ну, понятно. А с ним облом вышел. И даже молодой симпатичный священник, которого папуля нанял, Леночку не вдохновил. Я еще тогда папу спросила: ты зачем этого манекенщика сюда привел? Хочешь, чтобы я попадьей стала? А папа мне в ответ: думаю, что твои многочисленные таланты сгодятся на нечто большее, чем стирка рясы, – и щелкнул меня по носу.

А я его в лоб… не щелкнула, разумеется, я его в лоб спросила:

– Тогда зачем ты такого красавчика нанял?

Папа только пожал плечами чуть смущенно и заявил, что не детского ума это дело и для вундеркиндов (это я, понятно) исключений не делается.

И тут меня осенило.

– Что, все так запущено? Ты хочешь ее совсем сбагрить?

«Ее» – это Лену.

– Откуда такой цинизм, сударыня! – Папа дурашливо воздел руки к небу.

– Знамо, откуда: гены сработали. Ну, и воспитание, само собой, – проговорила я ангельским голоском диккенсовской сиротки.

 – Меня, сударь, папа воспитывал, а он у меня медик. Людей видит с изнанки, иллюзий не питает… – и я показала ему язык.

– Эх, вот она, дочерняя неблагодарность!

Мы еще потом долго шутили, поддевая друг друга и хохоча. Я обожала такие моменты нашего единения, совместного веселья и взаимопонимания. Конечно, папа циником не был – хотя романтиком его тоже не назовешь. Он просто смотрел на вещи реально. Люди, которые предпочитают смотреть на жизнь сквозь «очки» – любой расцветки, не только розовые, – являлись, с точки зрения моего отца, либо невеждами, либо ханжами.

Лишь один вид невежества он считал простительным: наивность. То есть незнание вещей по причине юного возраста. А невежд и ханжей он презирал. Хотя презрения своего никому не показывал: со всеми был любезен и приветлив. Как-то я его спросила: а не получается ли, что ты лицемеришь?

– Смотря из чего исходить. Если считать правильным прямо высказывать людям все, что ты о них думаешь, – то да, я лицемерю.

Но я не вижу ни нравственной, ни практической необходимости говорить им правду. Тем более что никто моего мнения о себе не спрашивает. Все эти люди имеют весьма высокую самооценку и всеми силами убеждают себя, что ее заслужили. И с какой, спрашивается, стати мне браться за бесполезный и опасный труд ее опровергать?

Вот такие у нас случались разговоры. Может, поэтому мне частенько кажется, что в моем юном возрасте я слишком много знаю. Иногда это утомительно.