Алая тигрица

Несколько мгновений они смотрели друг на друга с противоположных сторон улицы.

А затем, к удивлению Аны, он неуверенно поднял руку и опустил голову, после чего быстро повернулся и, приобняв ребенка, зашагал прочь. Остальные последовали его примеру, некоторые, кивнув Ане. И один за другим, они ускользнули в ночь.

Ана осталась на месте, стоя на коленях в снегу. Теперь она чувствовала боль в руках и пальцах, ощущала, как набухли под кожей вены. Ее сила родства все еще была горячей от крови четырех отнятых ею жизней, кругом остывали тела.

Всего луну назад она, возможно, отступила бы и ничего не сделала. Ана снова услышала, как девочка прошептала «спасибо»; увидела, как ее отец кивнул в знак благодарности.

Они были ее людьми. И вместо того, чтобы содрогнуться от отвращения и страха при виде нее, они благодарили ее за спасение.

Искра надежды вспыхнула в ее сердце, превратившись в решимость. Ее люди показали ей, что нуждаются в ней. Что она совершенно не похожа на Морганью и не такое чудовище, каким ее представлял Сеин.

Она с трудом поднялась на ноги. Перестала опираться рукой о стену и подняла подбородок. Посмотрела на залитые кровью улицы и мерцающее оранжевое свечение, отражающееся в облаках, словно пламя, вырвавшееся из глубин ада.

Красный цвет снова просочился в ее глаза. Вены на руках вздулись.

Ана была Анастасией Михайловой, кровяной аффиниткой и законной императрицей Кирилии.

И она будет сражаться за свой народ.

4

Рамсон лежал, растянувшись на койке, в одной из комнат «Сломанной стрелы».

Уже близилась полночь, прошел час с тех пор, как они с Аной должны были здесь встретиться. Даже когда он подбросил серебряник к потолку, наблюдая, как тот бледно сверкает, он не мог сдержать легкую панику.

Где она?

Он так привык к ее присутствию, что ее исчезновение начинало вызывать беспокойство. Путешествуя вместе с ней, он коротал дни в препираниях, наслаждаясь моментами, когда его комментарии вызывали ее свирепый взгляд или раздраженное рычание.

Но были ночи, когда он любезно уступал ей кровать, и она принимала это как должное. Рамсон не возражал. Он наблюдал за ней, лежа на полу, рассматривая изящный изгиб шеи, мягкое трепетание ресниц, строгий изгиб рта, не смягчающийся даже когда она спала.

Он встряхнул головой, чтобы отогнать мысли. Серебряные часы у него на груди отсчитывали минуты. Прошло слишком много времени.