Двоемирье. Книга 4. Круговорот

Возмущаться не стал, видя чересчур довольную рожу одного из лучших своих людей. Пусть веселится. Сегодня. А потом… потом пожалеет, что изрядно перебрал. Уже завтра утром будет ныть и жаловаться, как обычно.

– Что сказать? – Матиас уселся на свободный стул и пододвинул к себе первое попавшееся блюдо. – Что у тебя рука все еще крепкая?

– Не… не, – Прэйт попытался наколоть вареные бобы на вилку, но борьба эта была безуспешной. – Я хотел ска… Шат, чо я хотел сказать? – он обернулся к соседу, но того, похоже, в этот момент больше волновало обилие пены в кружке, чем разговоры вокруг.

– Сам не вспомнишь?

Отказать себе в удовольствии наблюдать, как Прэйт морщит лоб от напряжения мыслей, Матиас не смог. Поставил перед ним взамен опустевшей ту кружку, которую Шат очень уж громко называл неправильной. Глоток из нее мигом освежил Прэйту память.

– Скажи, они уле… улепетывали, как… а, не, ты ж не с нами был. Где тебя вообще носило?

От разочарованного тона, каким был задан вопрос, пропал и без того полудохлый аппетит.

Матиас отложил в сторону кусок пережаренного мяса, который и жевать-то было невозможно. Толстуха, которая теперь за главную кухарку, назвала это «лучшим кушаньем, из нашенских лесных древолазок», но Матиас охотнее бы поверил, что приготовлено оно из содранной с ближайших деревьев коры.

– Кто-то же должен был присмотреть, чтоб вы опять от факельщиков не рванули, а, как думаешь?

Сказал нарочно громче, чем следовало бы, и несколько бойцов виновато отвели взгляды.

Нет, он не устанет напоминать им, как тогда струхнули и едва не сбежали от зажженного факельщиками огненного кольца. Пусть это и было давным-давно, нельзя позволить им позабыть. И о том, что стало с успевшими сбежать – тоже. Север предательства не прощает, а болота – тем более. И пусть не думают, будто нарядные южные шелка, в которые обрядились, что-то изменят.

Даже Прэйт замолк, хотя уж он-то как раз был ни при чем. Всегда рвался в бой. Пусть впереди ждало настоящее пекло, Прэйту это было нипочем.

Везунчик. И непонятно, чем так приглянулся удаче: то ли скудным умишком, то ли тем, что не просыхает ни на день.

Зато сейчас, кажется, мигом протрезвел.

– Мы бы не бросили дворец, шагери, – тоном обиженного ребенка, но совершенно твердым голосом проговорил он.

– Верю, – кивнул Матиас. Вернулся было к прерванной «трапезе», однако скрип открывшейся двери, слишком громкий в окутавшей зал вязкой тишине, заставил обернуться.