Конец Большого Юлиуса

– Разве я… – Миша спохватился и умолк, взглянул с отчаянием на полковника, раскрыл рот, но не издал ни звука, покраснел и снова взглянул на полковника.

Смирнов с Захаровым молчали, и Миша сделал еще одну бесполезную, наивную попытку.

– Я думал… товарищ полковник, разрешите обратиться! Я думал, что меня уже подключат к этому делу! Я прошу вас, товарищ полковник! Ведь я должен оправдать… Я…

Захаров отвернулся и, точно не слыша Соловьева, направился в коридор. Смирнов оглядел Соловьева и спросил:

– Младший лейтенант Соловьев, что с вами? В каком вы виде?

– Я? – переспросил Миша упавшим голосом.

 – Извините, товарищ полковник… А что?

– Если вы надеваете штатское платье, умейте носить его! Ваш пиджак измят! Рубашка несвежа! Вы похожи на загулявшего командировочного!

– Я только что с аэродрома, товарищ полковник! – сказал сквозь зубы Миша, чувствуя, что у него даже в носу щиплет от обиды.

– А была необходимость являться в отдел прямо с аэродрома? Или вы могли заехать домой, принять ванну, вымыть, например, голову, которой вам давно пора заняться? И уже тогда являться с рапортом!

– Я мог заехать домой, товарищ полковник!

– Почему же вы этого не сделали? – с отвратительным спокойствием, даже с добродушием спросил Смирнов.

 – Вы свободны, младший лейтенант.

Выйдя в коридор, Миша набрал воздуха и глубоко вздохнул. «Ни слова!.. Он ни слова не спросил о том, как я съездил! Я не смог даже рассказать о Марии Николаевне! Потом… потом – это уже будет не то! Ни слова!.

. Ехать сейчас домой! – мысленно негодовал Миша, спускаясь по лестнице к подъезду. – Поступать в распоряжение капитана Берестова, который опять засадит за канцелярщину! Быть отстраненным от дела Горелла? А если я слово дал отомстить за Бориса Владимировича? Если обязан? Ехать мыть голову в то время, как Смирнов, и Захаров, и, наверное, другие занимаются боевой работой!»

– Пропуск! – резко сказал часовой.

– Ну вот он, пропуск! – разъяренно ответил Миша.

Часовой холодно посмотрел на документ, на Мишу и сделал легкое движение головой к дверям.

– Проходите!

– Ну, прохожу…

Через минуту Соловьев шел к остановке троллейбуса.

От душевного подъема, с которым он спешил в Москву, не осталось и следа.

Перед рассветом, когда дети и счастливые люди спят особенно крепко, в стекло окна спальни госпожи Штарке ударился маленький камушек.

Этель Штарке умела просыпаться от ничтожнейших звуков.