Ты дура, детка!

Ха-ха! Будь Комарова здесь, она пустилась бы в разговоры о том, что вот она схватила свою «синицу», и рада до печеночных колик.

Я всегда делала вид, что слушаю её трескотню, а сама думала о том, что Людмила на самом деле благополучна. Её жизнь состоит из вещей, мыслей, окружения, которые увязываются со словом: «просто».

Просто любовь. Просто замуж. Просто семья. Просто так живут все. Просто карьера.

Сразу становилось понятно: так она существует и так должно быть у всех. И я завидовала подруге белой завистью, ведь она ничего не боялась в отличие от меня.

Переставать трястись я начинала только в кругу близких. Конечно, если бы Комарова в тот день не приехала бы ко мне, то у меня и семьи сейчас не было, а лишь убогая могила. Она застала меня давящейся в верёвочной петле и теряющей сознание, перерубила петлю ножом.

Я обязана подруге жизнью, только так и не научилась ощущать себя рядом с ней самой собой. Принимала подругу, улыбалась ей, весело болтала, но не впускала её в свою душу дальше некой грани.

У меня была рамка – окно, в которое помещались отношения с Ильёй и Люськой, а дальше – стоп!

Другое дело родители. Это я ещё тогда поняла, когда видела мамино заплаканное лицо, папины плотно сжатые губы на фоне белого кафеля больничных стен. Семь лет прошло с момента моего несостоявшегося суицида, а чувство стыда до сих пор проедало моё сознание. Я не имела права с ними так поступать. Я – дрянь!

Ну, всё! Ещё немного и зареву, а мне собираться нужно.

Список вещей. Я составляла его. Где он?

Не помню.

Да-да. Список требуется отыскать.

В нём нужные вещи – что понадобятся на чужбине. Всё лишнее останется здесь – в доме пращуров.

Но сколько бы я себя не подгоняла, продолжала думать о будущем, которое впервые за долгие годы, стало вкусным и долгожданным. Мечтала, напитываясь новыми эмоциями. Самое волшебное в таких фантазиях – возможность всё начать с чистого листа.

Да. Теперь я считала, что правильно поступила, и о своём отпуске, предстоящем отъезде, ничего не сказала Лоскутову.

Чистый лист жизни манил, обескураживал, завораживал. Я могла написать на нём любые пожелания, воздушные замки, планы. Нарисовать что-нибудь и поверить в это.

Нет. Лоскутова видеть больше не хотела и замуж за него выходить – тоже.

Допив кофе, я поставила фарфоровую пару на подоконник, уперлась в него ладонями и повисла на прямых руках, подогнув под себя ноги.