Приди в мои сны

Были ли у Феди эти силы? Захочет ли он остаться после того, что узнал? Или останется, но лишь затем, чтобы мстить жестоко и безрассудно тем, кто отнял у него надежду? Не превратит ли его горе в подобие Злотникова, не искалечит ли? И может быть, стоило послушаться Кайсы, рассказать Феде всю правду до конца? Евдокия не была уверена. Не видела она перед собой больше прежнего Федю, а к чужаку, который во второй раз вернулся из Нижнего мира, ей еще предстояло присмотреться, смириться с тем, что таким, как прежде, он больше не будет, что та кровавая ночь изменила их всех, искорежила, превратила в незнакомцев.

И с этим теперь придется жить. Если удастся выжить…

* * *

Мальчишка изменился. Не стало больше того Федора, которого Август знал. Перед ним был взрослый мужчина, неузнаваемый, ослабленный болезнью и болью, измученный, но все равно невероятно сильный. И он смотрел на них так странно, словно они были чужаками. Или врагами… Августу стало не по себе под этим тяжелым взглядом, он не мог, как ни старался, найти в Федоре хоть толику того прежнего, что заставляло любить его и пусть неловко, по-своему, защищать от опасностей мира.

Этого незнакомца не нужно было защищать, от него хотелось держаться подальше. И это преступное по своей сути трусливое чувство делало Августа несчастным. А еще состояние Евдокии, то, как сильно она сдала за последние несколько дней. Годы держалась, крепилась, силой своей заражала его, бесхребетного и ничтожного, а тут словно сломалось в ней что-то, испортилось, как в часовом механизме. Не Федор был тому виной, но его возвращение и тот нелегкий выбор, который им всем предстояло сделать.

Один выбор Берг уже сделал, даже с Евдокией не посоветовался. Но маяк – это совсем другое, это даже не душевный порыв, а нечто большее, жизненная необходимость, как глоток воздуха, без которого простому человеку никак. А как быть с Федором, с его желанием найти Айви и отомстить за ее исчезновение? Кому он станет мстить? Кого признает врагом? Уж не его ли, Августа? Он ведь виноват, язык его болтливый виноват.

Промолчи он тогда, и не случилось бы ничего. Или все равно случилось, только позже? Но что сделано, то сделано, и корить себя нет смысла, а нужно попытаться исправить хотя бы то, что можно исправить. Знать бы только как…

Федор выздоравливал быстро, гораздо быстрее, чем обычные люди. Ожоги его затянулись, покрылись уродливыми рубцами, пальцы, вопреки опасениям Кайсы, не потеряли ни гибкости, ни чувствительности.