Шепот Гремучей лощины

– Там люди! Слышите, дядя Гриша, там же живые люди! – Сева больше не кричал, но все равно казалось, что кричит. – Им же надо помочь!

Подумалось, что уже неживые, при таком-то зареве. Но говорить этого вслух Григорий не стал.

– В город идем, – сказал он вместо этого. Сказал решительно и строго, чтобы даже не подумали перечить.

– В город?! – Теперь они смотрели на него почти с ненавистью. И Сева, и Митяй.

– Батя, в город?! – Губы Митяя посинели, как у покойника. – И оставим там всех? Бабу Симу оставим? Василя Петровича?! Леньку Сиволапова?!

Он бы перечислил их всех, всех, с кем рос, водил дружбу и дрался.

Он жалел их всех и был готов спасать их от неминуемого. И в этот самый момент Григорий понял, что не станет мешать, что у него, непутевого и никчемного, вырос замечательный сын. Так уж ему повезло…

– Хорошо, – сказал Григорий, ни на кого не глядя, и пошагал вперед, к голодному зареву.

– Мы в деревню? – Они нагнали его тут же, встали по обе стороны, словно часовые.

– Я в деревню, а вы не мешайте! – Рявкнул он и ускорил шаг.

Горели крайние хаты. Дом Василя Петровича уже занялся таким факелом, который не потушить. Рядом стрелял искрами покосившийся домишко Мишани-полицая. Искра попала, или фрицы решили не щадить никого? За что мстят? Ясное дело – за что! За трупы в Гремучем ручье, за оторванную башку бургомистра.

Перед домом старухи Самохиной, еще пока невредимым, с беспомощным лаем металась лохматая собачонка. Кого облаивала? Григорий присмотрелся.

Из хаты волоком волокли собачкину хозяйку. Старуха Самохина в мирные годы бабой была вредной, не единожды жаловалась на Митяя участковому, но сейчас время было не мирное, сейчас старуху Самохину волокли на верную смерть, а собачонка пыталась ее защитить. Собачонку убили очередью из автомата, и старуха завыла нечеловеческим голосом. У Григория от этого воя волосы на загривке встали дыбом.

– Надо что-то делать, – прохрипел рядом Сева.

– Погоди, – цыкнул на него Григорий. – Разобраться надо.

Разбирались недолго. Эсэсовцы сгоняли людей на окраину, к пустующему с начала войны коровнику. Почему сюда? Потому что деревянный, потому что окна маленькие, а ворота можно заколотить… Хорошо, что Григорий понял это раньше, чем пацаны. Плохо, что понимание это ровным счетом ничего не давало. Или все-таки давало?

Он принялся считать. Нет не сельчан, а фрицев. По головам, как кур. Голов получалось двадцать. Двадцать до зубов вооруженных головорезов.