Снежить

Веселов тоже взглянул, но ничего подозрительного не увидел.

– А второй кто? – спросил он, понижая голос. – Вот это тело, – он кивнул в сторону лавочки, – чье? Оно, вообще, живое?

– Надеюсь, что живое. Скоро узнаем, тело уже волокут.

Тело и в самом деле волокли. Его волокли, а оно упиралось и мычало что-то нечленораздельное. Если мычало и упиралось, то живое. Пожалуй, хорошие новости на этом заканчивались. Дверца со стороны заднего сиденья распахнулась, и из темноты послышался голос Чернова:

– Димон, принимай клиента!

Клиента уже заталкивали в салон.

Его заталкивали, а он сопротивлялся. Веселов ухватил человека за рукав пуховика, потянул. Тянуть пришлось решительно и жестко, потому что клиент растопырил в стороны локти и явно не хотел присоединяться к их экспедиции. На хрена им вот это то ли пьяное, то ли обдолбанное тело?!

А потом с головы клиента сполз капюшон, и взорам предстал давешний мажор, устроивший погром в «Тоске», тот самый Волчок, который не чувствовал боли и пер буром… Сейчас он тоже пер буром… В их экспедицию и в их жизнь!

– Бывают в жизни совпаденья! – продекламировал в сердцах Гальяно.

– Сам в шоке, – проворчал Чернов, вслед за мажором протискиваясь на заднее сиденье. – Димон, ты переберись к Гальяно на пассажирское, а мы тут с Андреем и вьюношей как-нибудь…

По голосу чувствовалось, что вьюношу он терпит исключительно из уважения к Андрею, который, кстати, так до сих пор и не представился.

– Я тоже в шоке, – сказал Андрей и легонько ткнул вьюношу в бок.

Тот охнул и затих. То ли потерял сознание, то ли точку специалист по решению проблем выбрал какую-то волшебную, усмиряющую распоясавшихся мажоров. – Ребята, простите! Но не могу я его бросить одного вот такого.

– Почему? – с искренним интересом спросил Гальяно. Он снова смотрел не на Волкова, а куда-то поверх его плеча. – Я бы бросил. Нам такой балласт ни к чему.

Оказывается, Гальяно умел быть жестким, резать правду-матку. Молодец! Веселову тоже хотелось резать правду-матку! Челюсть после того памятного события в «Тоске» ныла еще недели две.

У мажора оказалась тяжелая рука.

– Потому что, если оставлю, он тут подохнет, – сказал Волков просто и одновременно обреченно. Было в этой обреченности что-то такое… человеческое, что тут же спускало его, мегакрутого решателя всех проблем, с пантеона богов на грешную землю, прямо в их теплую компанию. – А если подохнет, я себе этого никогда не прощу.