Снежить

Беснующийся мажор замолчал, всем телом подался вперед, потянулся к Веронике, как тянется к солнцу цветок. Веселов его понимал. Теперь понимал, помнил спасительный холод ее прикосновений, чувствовал подаренное ими спокойствие.

Вероника тоже потянулась, склонилась над мажором так низко, что Веселов вдруг с неожиданной ревностью подумал, что она собирается его поцеловать. Но она не поцеловала, она просто смотрела этим своим внимательным, отсутствующим взглядом. И никто из тех, кого раскидало по салону болтанкой, не пытался ни помочь, ни помешать.

Все затаились точно так же, как безумный мажор.

Сколько длилось это странное безвременье, Веселов не знал, все его внимание, вся его суть была там, рядом с Вероникой и мажором. Она что-то сказала, шепнула что-то мальчишке на ухо, и лицо его перекосила судорога боли и ненависти. В это самое мгновение Веселов решил, что им всем довелось поприсутствовать на сеансе экзорцизма. И если этому чертову самолету удастся когда-нибудь приземлиться, будет что вспомнить на старости лет.

Мажор снова забился, завыл почти по-волчьи.

– Помогите мне, – велела Вероника. – Подержите его минутку. – Ее голос был спокойный и уверенный. Ее хотелось слушать и слушаться.

Они послушались, все разом потянулись к ней и мажору. А серое облачко не то дыма, не то пара улеглось мажору на грудь, распласталось, придавило к полу. Конечно, этого не могло быть. Конечно, вследствие стресса и паники он увидел этакую галлюцинацию-лайт. Но, как бы то ни было, а мажор затих, позволил себя спеленать подоспевшим Чернову и Волкову.

Гальяно, которому, чтобы удерживать равновесие, пришлось встать на четвереньки, в процесс усмирения не вмешивался, он просто провел ладонью по дымному облачку. Еще одна галлюцинация, вполне себе невинная.

Во всей этой суете с усмирением и сеансом экзорцизма они как-то не заметили, что болтанка прекратилась, самолет выровнялся, двигатели его теперь гудели ровно и уверенно, а из динамиков донесся бодрый, лишь с далекими отголосками пережитой паники голос пилота.

Пилот рассказывал что-то про сильную турбулентность и благодарил пассажиров за понимание, терпение и смелость. А в салоне вдруг материализовалась стюардесса. Она была бледна, аки смерть, но улыбалась. Если бы не эта бледность и струйка крови, сочащаяся из рассеченной брови, улыбка ее могла бы показаться вполне искренней. На подкашивающихся ногах она пыталась пробраться к куче-мала, но ей мешала тележка. Вожделенная тележка с вожделенным алкоголем.